Монстр напротив

День 1

Джоан выталкивает из тьмы резко. Она не просыпается, нет-нет, ощущения такие, будто она выныривает из-под толщи воды, жадно хватая ртом спасительный воздух. В бункере поддерживается оптимальная температура для человека, но её всё равно бьёт озноб. Кажется, будто это грёбаная Аляска, не иначе. После эмоционального взрыва Джоан провалилась в беспамятство. Это даже сном назвать нельзя. Просто в одну секунду она плачет, захлёбываясь в отчаянии, а в следующую уже обрушивается вниз сломанной куклой. Только вот что удивительно, теперь она не сидит на полу, как псина. О-о, нет. Сейчас она лежит на той самой постели, на которой очнулась впервые, после того, как Датч спас её из реки. Лежит, заботливо укрытая одеялом, но всё ещё прикована к спинке. Не повернуться, не приподняться. Какая неудобная поза, мышцы все затекли. Изо рта непроизвольно вырывается смешок. Отца нигде не видно, но Джоан оценивает проявление заботы. Интересно, пока он тащил её, то умудрился пару раз приложить головой обо что-нибудь? Типа случайно. Будь она на его месте, то поступила бы именно так. Хотя, что уж тут говорить, она бы себя в живых-то не оставила. Произошедшее обрушивается нескончаемым потоком. Картины проносятся перед глазами одна ужаснее другой. Джоан замирает, сильно зажмурившись, как в детстве. Если ты не видишь проблемы, значит, её не существует. Она морально не готова встретиться с последствиями всего этого дерьма, что теперь зовётся реальностью. Правда, поплакать от души второй раз не получается, да ей и не хочется. Все слёзы были выплаканы…а когда? Она пытается осознать сколько пробыла в беспамятстве, но здесь нет часов. Время теряется в болоте тишины. Вязнет и растворяется, словно его и вовсе не существует. Чёртов взрыв, чёртов бункер, чёртов Отец. Джоан дёргает руками в порыве гнева, но делает больнее лишь себе. Нет, нельзя злиться, это не выход. Давай, ты ведь большая девочка, способна здраво смотреть на ситуацию, не сходить с ума. Из группы у неё, между прочим, был самый высокий психологический порог устойчивости. Теперь-то это выглядит, как ложь. Стабильностью здесь даже не пахнет. Потолок чёрный, с металлической обшивкой. Лампа горит тускло, будто специально приглушена. Джоан замирает, стараясь абстрагироваться от всего, не думает ни о чём, потому что понимает, что если начнёт, то просто свихнётся. В таком темпе проходит некоторое количество времени. Минут пятнадцать, наверное. Пока её одиночество не прерывается. — Ты очнулась, — голос Джозефа — самое противное, что теперь есть на этом свете. Он входит в комнату практически бесшумно, замирая подле кровати. Смотрит внимательно, пробираясь под кожу. — Как самочувствие? Джоан упорно молчит. Желания разговаривать с этим ублюдком нет никакого. Тут даже факт того, что он ей жизнь спас, роли не играет. Разве это жизнь? Взаперти один на один с грёбаным сектантом, который и сам смутно представляет, что хочет от жизни. — Что ж, молчать твоё право, — кивает он, принимая как должное. Она искренне желает, чтобы Отец свалил и оставил её вариться в собственном соку, но тот и не собирается. Вместо этого опускается рядом с ней, опуская холодную, мокрую тряпку на лоб. Поначалу Джоан дёргается, возмущённо шипит, но Джозеф смотрит с укором, заставляя замереть. — У тебя лицо в крови, — простая констатация факта. Он проводит тряпкой, обтирая кожу, пока она прикрывает глаза, позволяя ему делать всё, что тот хочет. Хотя бы не душит. А это даже приятно. Касания еле ощутимы и приносят больше спокойствия, нежели отторжения. К своему стыду, Джоан практически засыпает, когда ощущает, что тряпка движется от подбородка к шее, а там ниже, к вырезу на рубашке. Это уже слишком. Она возмущённо дёргается, стремясь уйти от чужих прикосновений, распахивая глаза, мгновенно встречаясь с внимательным взглядом. Джозеф не настаивает, мгновенно убирая руку. В тусклом свете она смутно видит его лицо, но понимает, что тот теперь выглядит получше, чем в первые минуты их пребывания здесь. Только вот фингал под правым глазом и пластырь поперёк носа всё портит. Отец поднимается на ноги, разворачиваясь. Похоже, он принимает правила и решает так же особо не говорить. Оно и правильно. Джоан следит за ним взглядом вплоть до выхода, по инерции подаваясь вперёд, но чувствует лишь тянущую боль в запястьях. Чёрт, наручники. Она вновь дёргает руками, вызывая неимоверный шум. — Сними, — не выдерживает, тихо произносит. Голос всё ещё не окреп, а горло нещадно саднит. Ей бы попить, а не все эти обтирания. — Как только ты утихомиришь гнев и примешь своё положение, как только твой грех перестанет застилать глаза, то, я сниму, — твёрдо отвечает Джозеф, так и не оборачиваясь к ней, выходит прочь. Чёртов ублюдок. И она вновь одна, но это не приносит должного облегчения, как казалось раньше. Теперь-то Джоан удивительно чётко начинает осознавать своё положение. Похоже, её преследует какая-то чудовищная удача. Приглянуться главарю секты до такой степени, чтобы тот притащил её в бункер, как какой-то трофей. Хотя, нет, подожди, не трофей. У неё теперь другой статус. Она — его семья. Разумеется, это меняет дело. Нет. Джоан хочется жалеть себя, плакать, стонать, биться о стены. И ещё ей хочется делать это не лёжа. Пожалуй, желание освободить руки теперь кажется одним из главных. Кто бы мог подумать, что находиться в одном положении настолько больно. Отец не только фанатик, но ещё и садист. Она прикрывает глаза, но сна нет. После визита Джозефа мозг начинает активно работать, не желая прерываться ни на секунду. Сказать по правде, Джоан старается не думать о том, сколько людей осталось там. Если бы не то дерево… если бы она не отвлеклась на крики, то смогла бы его объехать, и они бы спаслись? Теперь, обдумывая ситуацию подробнее, она понимает, что нет. Спасения не было. Для неё было лишь два пути: быть спасённой Отцом или сдохнуть. Пока второй выход кажется более приоритетным, хотя, чем больше она об этом думает, тем сильнее осознаёт, что жажда жизни начинает доминировать. Жизнь — это ведь наивысшая ценность, что есть у человека. И Джоан должна быть благодарна, что она её сохранила. Только вот целовать ноги Джозефу она всё равно не готова. Не заслуживает. Ей всё ещё противна одна мысль о том, что они оба заперты в ограниченном пространстве на хрен знает какой срок. Это даже на страшный сон не похоже. Это хуже. Но накручивать себя тоже не выход. Она так свихнётся быстрее, чем её добьёт Отец. Поэтому Джоан делает дыхательную гимнастику и старается очистить свой разум. В бункере тихо. Даже сверху не доносится ни звука, хотя до этого там всё шаталось, тряслось и разрывалось на части. Ад в чистом виде. К слову, надолго её не хватает. Она не в состоянии лежать и притворяться бревном, даже если имеет на это право. Джоан поворачивается набок, ощущая напряжение в руках. Тела Датча нет. Прикрывая глаза, она лежит так минуту, впившись взглядом в пол. Она надеется, что тот умер быстро. Хороший был мужик, немного себе на уме, но всё же хороший. Сложно представить, что, там, на поверхности, никого не осталось в живых. Ни мирных жителей, ни сопротивленцев, ни эдемщиков. Последним она закрыла путь к спасению собственными руками, уничтожая главные бункеры один за одним. Теперь ей кажется, что все те смерти были на руках другой Джоан. Глупой, податливой, ведомой. Ей сказали, что секта — сборище верующих придурков, что несут зло и насилие, и она поверила. Ей дали в руки оружие и заверили, что их нужно убить, а она и рада стараться. А разве можно было поступать иначе? Ведь всё выглядело натурально. Кто же знал, что коллапс и правда наступит! Джоан стискивает зубы и пытается перевернуться на живот. Боль в руках становится не просто тянущей, а ощутимой. Но она ставит перед собой цель сделать это, поэтому отступать не вариант. Правда, сил всё-таки она не рассчитывает. И, вместо того, чтобы аккуратно лечь на живот на краю кровати, падает на пол. Стон боли непроизвольно срывается с губ. Кисти простреливает вспышкой. Она спешно пытается подняться на ноги, чтобы облегчить страдания, но колени подрагивают, не желая держать тело. На шум появляется Отец. Ему хватает пары секунд, чтобы оценить обстановку и подойти к ней. Он хватает Джоан за ворот рубашки, как нашкодившего котёнка, рывком поднимая на ноги. И не отпускает до тех пор, пока она не находит опору, опускаясь на кровать. Только вот поза теперь становится в два раза неудобнее, чем раньше. — Открой наручники, — цедит она сквозь зубы. — Гнев всё ещё слепит тебя, — поучительно произносит Джозеф. И от этого его тона хочется удавиться. — Мне больно. — Боль стимулирует разум, помогает осознать и принять истину быстрее, чем если бы это было сделано в благоприятной обстановке, — хмыкает он в ответ, но продолжает стоять рядом. — В твоём случае, боль полезна, помогает научить тебя вежливости. Снисходя и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Бог простил вас, так и вы простите друг друга. Опять эти верующие высказывания. Как же она их теперь ненавидит. Джоан хочется его лягнуть, благо хоть позиция теперь позволяет, только вот она этого не делает. Начинает понимать, что ни к чему хорошему это не приведёт. Джозефу станется оставить её в таком положении ещё на хер знает какой срок, так, в целях воспитания. — Пожалуйста, — выдавливает она из себя. Хочет вежливость? Пусть подавится, — сними наручники. Во взгляде Джозефа нет доверия, но его жесты будто говорят об обратном. — Глубоко смири душу твою и наступит тебе благодать, и свет озарит твои глаза, — довольно откликается Отец, делая шаг вперёд, доставая из кармана ключ. Звучит щелчок, наручники падают на пол. — Вежливость — важный шаг на пути к смирению, дитя моё. Она мгновенно подаётся назад, выпрямляясь. Сидит озлобленным волчонком, внимательно следя за мужчиной, что подбирает наручники, убирая в карман. Джоан потирает ободранные запястья, тяжело дыша. Теперь она свободна и может напасть. Взгляд останавливается на спине Отца, что тот подставил, отвернувшись к столу. Напасть. Идея хороша и соблазнительна. Она непроизвольно тянется вперёд, в голове уже играет холодный расчёт. Сколько понадобится времени, чтобы добраться от кровати до мужчины, сколько сил приложить, чтобы сломать ему шею, выйдет ли она победителем, если быстрая атака не сработает. Предположительные вариации событий проносятся перед глазами плёнкой фильма, но Джоан медлит. Убить Отца заманчиво, но что она будет делать потом? Выйти на поверхность? Нет, она ведь не настолько глупа. Тогда что? Остаться в бункере и ждать подходящего момента? Одна? Джоан боится одиночества. Оно хуже смерти, пожирает без остатка, сводит с ума, заставляет уничтожать себя изнутри. И пока она думает, момент уходит. Джозеф разворачивается, встречаясь с ней взглядом. В его глазах она видит понимание, словно тот успевает в доли секунды прочитать её мысли, как открытую книгу. И от этого становится непомерно жутко. — Должно быть, ты голодна, — а говорит так невозмутимо, будто видеть жажду убийства в глазах других для него обычное дело. А, может, и обычное. Сколько этих сопротивленцев было, что смотрели на него с ненавистью, наверное, не счесть. — Нет. — Упрямство губит, делает хуже лишь тебе. Но Джоан уже всё для себя решила. Ноги её не будет с ним за одним столом. И Отец, что удивительно, не настаивает. Для больного садиста он удивительно уступчив. Недюжинное облегчение накрывает с головой, когда Джозеф уходит. Теперь-то она позволяет себе откинуться спиной на стену, подобрать ноги и уткнуться в колени лбом, баюкая руки. Боль превращается в настойчивый зуд. Ей кажется, что она потянула запястья, но это не так. Глупое накручивание себя, не более. Всё могло быть хуже — это теперь её мантра, похоже. Пусть сейчас всё и спокойно, но она уверена, что это ненадолго. Не может всё проходить столь мило. Джоан закрывает глаза, тяжело дыша. Пространство натягивается нитью, что готова обхватить шею и сдавить, лишая кислорода. Она никогда не страдала клаустрофобией, но теперь эти стены давят. И когда ей кажется, что смирение с ситуацией близко, в голове яркой вспышкой вспыхивает какое-то воспоминание, сметающее её спокойствие к чертям собачьим. Наверное, в словах Джона была правда. Её главный грех — гнев. Необузданный и порочный, выжигающий всех, кто попадает на пути. Только вот Джона давно нет в живых, а его татуировка до сих пор жжёт ключицы, не давая забыть. Наверное, в некоторой степени это правильно. Она стольких убила в порыве безжалостного гнева, что счёт им давно не пытается вести. Татуировка — малая часть того, что ей придётся нести на плечах. Это как напоминание о том, в какое она дерьмо ввязалась, когда согласилась сгонять в Хоуп для простого ареста. Когда саднящая боль в кистях притупляется, Джоан заваливается набок, продолжая прижимать колени к груди. Ей всё ещё плохо. Чисто с психологической точки зрения. Она даже молиться готова, чтобы всё это оказалось дурным сном, который просто немного затянут. Но, нет, её фантазии на такое не хватит. Слишком уж всё правдоподобно выглядит. Через некоторое время голод даёт о себе знать. Воспоминания о последнем приёме пищи не всплывают в голове, наверное, потому что их нет. После всей этой чертовщины с эдемщиками она крайне мало ела. Единственное, чего в её «новой» жизни было много — алкоголя. Кружку с пивом или чем покрепче ей в руки пихали все, кому не лень. Выпей — станет легче, выпей и иди мочить сектантов и так далее. Сейчас же, как никогда раньше, она хочет простой домашней еды, ну, или хотя бы банку консервов на худой конец. Правда, выходить из комнаты нет ни малейшего желания. Но Джоан всё же поднимается на ноги, чуть пошатываясь, идёт на выход. Она не собирается бояться чокнутого Отца. После того, как собственными руками убила всех его Вестников, это делать глупо. Только вот в комнате со столом, которая, похоже, служит чем-то наподобие кухни никого нет. Она для достоверности даже на пороге замирает, осматриваясь внимательней, а после с вздохом облегчения проходит внутрь. Разумеется, Отца она не боится, но и сталкиваться с ним лишний раз не желает. Всё ещё неясно, что ему может в голову стукнуть в следующую секунду. Это сейчас он доброта и всепрощение, считающий, что Джоан теперь его семья. А вот что будет потом — другая история. Механическими движениями она открывает полки, проверяя на наличие провизии. Что ж, для человека, что не слишком верил во всю религиозную чушь, Датч оказывается очень запасливым. Всё здесь переполнено продуктами питания. Джоан хватает себе банку с тушенкой, решая перекусить этим. Так же в нижних ящиках она находит нож и ложки. Первое желание — утащить найденное к себе в комнату и там уже спокойно поесть, но она ведь не животное какое-то, чтобы бояться более сильного хищника, что вдруг решит позариться на еду. Поэтому Джоан устраивается прямо за столом, пытаясь открыть банку. И тут вот объявляется её неудача. Поначалу нож не желает впиваться, сколько бы сил она не прикладывала к этому, после и вовсе соскальзывает и режет ей кожу. Она тихо шипит, засовывая пораненный палец в рот. Чёртовы консервы. Теперь это банка кажется ей чуть ли не врагом номер один. Из неё выходит отвратительный выживальщик, наверное, застрянь она где-нибудь в горах с рюкзаком, переполненном консервами, то так бы и померла там. Но Грин так просто не сдаётся! Не тупым банкам. В конце-концов ей удаётся пропороть ножом крышку и даже начать её вырезать. Дело идёт медленно, от напряжения истерзанные мышцы Джоан ноют и тянут. И чувство голода притупляется. Может, послать всё нахер? С каждой секундой мысль становится очень соблазнительной. — Помочь? Подавляя в себе желание подпрыгнуть от неожиданности, Джоан стремительно оборачивается ко входу. Там стоит Отец. Сложив руки на груди, он изучает её внимательным взглядом, под которым она ощущает себя лягушкой на разделочной доске не в меру любопытного биолога. — Нет, — она отворачивается к банке, раздумывая над тем, что пора вернуться к первоначальной идее и есть в комнате. — Вежливость, дитя, — напоминает Джозеф, делая несколько широких шагов по направлению к столу. «Пошёл нахер». — Нет, спасибо, — цедит Джоан, выпрямляясь, подхватывая всё нужное и собираясь гордо свалить отсюда восвояси. Но когда она проходит мимо Отца, то тот вполне ловко забирает у неё из рук банку с ножом. И ей ничего не остаётся, как замереть рядом, наблюдая за плавными движениями. Вот Джозеф ставит банку на стол, накрывая рукой, во второй держит нож, в пару ловких движений расправляясь с крышкой. Разворачивается к ней, протягивая еду обратно. И всё так спокойно. И ей, наверное, стоит сказать «спасибо», но вместо этого вырывается иное: — Ты бы оделся, — явный намёк на его обнажённый верх. — Я смущаю тебя? Глупый разговор. Очень глупый. Джоан разворачивается на пятках и стремительно идёт к выходу. Спасибо, не нужно. Начать разговор с Отцом — глупая идея. Тот почти всегда переворачивает всё в свою пользу, всегда. И даже его безобидный вопрос нёс в себе вполне не безобидное продолжение, она по его глазам видит. Без проповедей на этот раз. Она слишком сильно хочет есть и слишком сильно ненавидит своё положение, чтобы вести светские беседы с психами. Одно то, что Джоан ведёт себя вежливо, должно окупать остальное сполна. И, пройдя через всё это дерьмо, она заслуживает просто посидеть наедине с банкой еды и тихим гневом ко всему окружающему.