Монстр напротив

День 3

Джоан глотает кипяток, совершенно не обращая внимания на то, что обжигается. В бункере три ночи или дня, она не знает. Часы обнаружились совершенно случайно, вскочившая от кошмара, она бесцельно начала шататься по коридору, пока не увидела знакомый циферблат. Это вносит хотя бы немного конкретики в происходящее. Ей кажется, что люди именно так и сходят с ума. Вначале творят какую-то чушь, а после получают неожиданный откат, что ударяет по самому чувствительному. Джоан никогда не сожалела об убийствах эдемщиков в Хоуп. Наверное, потому что ей сказали, что жалеть их нельзя. Что они пропащие люди, таким дорога в нормальный мир закрыта. Но проблема состоит в том, что до прибытия сюда она не была убийцей. Иногда жизненные обстоятельства вынуждают взять в руки оружие и постоять за себя, но всё это происходит под действием неких убеждений. Во благо. Она убеждала себя, что делает всё это ради более высших целей. Только вот теперь убиенные приходят к ней во сне, пытаясь отомстить. И чем больше она видит лиц, тем сильнее чувствует вину. Много дерьма случилось с ней в округе, но Джоан сильная девочка. Она старалась не зацикливаться на этом, потому что знала, что пока она страдает, то другие гибнут, нуждаясь в чужой помощи. И она перешагивала через собственные чувства, хваталась за пистолет и шла помогать так, как этого от неё требовали. Это казалось правильным. Но вот сейчас, оставшись один на один с собой, имея возможность всё обдумать и взвесить, Джоан осознала, что именно творила всё это время. Да у неё руки по локоть в крови! Как можно считать себя лучше Вестников, если она сама уподоблялась им? — Дурные сны? Приход Отца становится ожидаемым событием. В некоторой степени Джоан радуется ему, только вот себе в этом не признаётся. Присутствие Джозефа подобно вспышке молнии и раскату грома. Кто-то радуется долгожданной грозе, а кто-то бежит от неё изо всех ног, не желая промокнуть. И она честно не знает к какому типу принадлежит. — Да, — тихо соглашается Грин, сжимая в руках горячую чашку. — Поведаешь мне о них? — он бесшумно опускается напротив, выглядя при этом спокойно и собрано. Джоан украдкой кидает взгляд на его сосредоточенное лицо, замечая, как теперь Отец одет в какую-то рубашку. — Ты оделся, — невпопад усмехается она, вспоминая, как не так давно сама посоветовала ему это сделать. Или это было давно? Чёртово неясное время. — Ты попросила, и я не смог отвернуться от твоей вежливости, — объясняет Джозеф, склонив голову чуть вперёд. — Но говорить сейчас мы должны не об этом. Тебя что-то беспокоит, я чувствую это, расскажи же мне. — Ничего особенного. — Ты просыпаешься либо от невозможности сделать вдох, либо от собственного крика. По-твоему, я должен согласиться с тем, что это ничего не значит? — Если я мешаю спать, то извини, — Джоан огрызается, закрываясь. Собирается подняться на ноги и уйти, как привыкла делать до этого, но не успевает. Отец подаётся вперёд, обхватывая её руки на чашке своими ладонями. Смотрит смиренно, будто действительно сопереживает. И она, вместо того чтобы вскочить, остаётся сидеть, подавленная неожиданной мощью. Кто бы что не говорил, но мужчина, сидящий напротив, имеет изумительно-подавляющую ауру. — Ты — моя семья, мне важен твой комфорт и благополучие. Я не смогу помочь, пока ты отрекаешься от меня, — проникновенно говорит Джозеф. Его голос тих, проникает в самое сознание, оседает непривычной горечью на языке. — Непокорность есть такой же грех, что и гнев, гордыня или же алчность. Прежде, нежели почувствуешь слабость, смиряйся, и во время грехов покажи обращение. — Думаешь, что я так просто приму факт того, что мы заперты здесь вдвоём? Приму и начну послушно плясать под твою дудку? Я тебя ненавижу, — Джоан взгляда не отводит, смотрит прямиком в эти голубые глаза, желая донести одну простую истину. — Ты не пытался спасти меня, ни в коем разе, ты лишь удовлетворял своё желание, навязанное тебе твоей ненормальностью. А теперь хочешь и меня затащить в эту секту? — В тебе говорят гнев и несмирение. Отпусти прошлое, ведь оно уже настало, не держись за будущее, ведь оно расплывчато, живи настоящим и обретёшь истинный смысл своего бытия, что вознесёт тебя к лику Его. — Аргх. Ты слышишь только то, что хочешь слышать, верно? — Единственное, с кем сейчас бесполезно говорить — это с тобой, — качает головой Отец, убирая руки и поднимаясь. Теперь он смотрит свысока, будто на нерадивого щенка, что посмел нашкодить после всех уроков. — Смирись. Джозеф покидает кухню, пока Джоан кипит от подступающего гнева. Ей хочется кинуть в него чашку, но нет, она ведь не настолько дикарка. Прокручивая весь разговор в голове, она лишь сильнее убеждается, что диалог бесполезен. Это не тот случай, когда всё можно решить словами, взяться за ручки и убежать навстречу радуге. Серьёзно. Джоан поднимается на ноги, отставляя кружку с недопитой водой, уходя в комнату. Желание отправиться к Отцу и высказать всё, что она о нём думает, сильно. Оно буквально разрезает кожу острым лезвием изнутри, заставляя сердце заходиться в бешеном ритме. Но она держится. Сжимает и разжимает кулаки, дышит так тяжело. В конечном итоге, Грин решает заняться спортом. Приседания, отжимания, пресс — всё, что угодно, лишь бы выпустить раздражение. За всем этим она принимает одно важное решение. Джозеф желает, чтобы она первая перешагнула через себя и явилась ему для покаяния. Так вот, хер ему. Считает, что говорить с ней нет смысла? Пожалуйста, никто и не настаивает. Пусть не разговаривает, Джоан сама рада немного помолчать. К тому же, что-что, а вот держать язык за зубами она умеет.

День 4

Она находит аптечку, а в ней снотворное. Недолго изучает упаковку, прежде чем утащить к себе. Невольно Джоан задаётся мыслью: страдал ли Датч от бессонницы? Кто знает, сколько дерьма он повидал за свою жизнь, возможно, его так же, как и её мучают кошмары. По крайней мере, она благодарна, что таблетки есть. Сны становятся невыносимыми. Всё меньше адекватности. Всё больше трупов, взрывов и проповедей. Вестники к ней больше не являются, но хор из их голосов теперь преследует, подобно охотничьему псу, взявшему след. Это неимоверно выматывает. Отец больше не приходит к ней, чтобы разбудить. И Джоан просыпается самостоятельно, обливаясь потом и боясь откусить язык, настолько сильно у неё стучат зубы. Но она остаётся верна себе: никаких разговоров с Джозефом. Пока это никак по ней не ударяет, если честно. Борясь со скукой различными способами, Грин всё же закидывается таблетками, прежде чем лечь спать. Что ж, нужно признаться, что на этот раз ей снится только чернота.

День 5

Всё ещё тишина с обеих сторон. Джоан продолжает читать найденные книги, заниматься спортом и мало ест. В её рационе больше воды и консервированных фруктов. Также она практически не вылезает из комнаты, иногда замечая Отца в дверном проёме. Тот оказывается крепким орешком, ведёт себя так, будто ничего непоправимого не происходит. Чтобы не сойти с ума, она начинает вести отсчёт дням, что они проводят в бункере. Стены невольно начинают давить. Джоан никогда не страдала клаустрофобией, но, похоже, начинает. Мысль о том, что психологи ей нагло врали и её порог устойчивости сильно приврали, не даёт покоя. А вот снотворное реально спасает, только вот у неё началась сыпь и покраснение. И Джозеф, похоже, это замечает. Ей не хочется верить, что это всё из-за таблеток, хотя в побочных эффектах была такая строчка. Разозлившись, Джоан выбрасывает бумажку в мусорку, продолжая видеть сны без сновидений.

День 6

То, что снотворное пропало, Джоан видит сразу. Сегодня она просыпается позже, чем обычно. Для этого даже на время смотреть не приходится, она и так прекрасно ощущает изменения. Кидает уже привычный взгляд в сторону стола, где хранится пачка, но видит лишь пустоту. Сразу становится всё понятно. Толком не приведя себя в надлежащий вид, она мгновенно срывается на поиски Отца. Но того и искать не нужно. Стоит себе в ванной комнате, умывается. Джоан замирает в дверях, подобно пуле в пистолете, что опытный стрелок готов выпустить в любой момент. Её разум охватывает ослепительный гнев. Джозеф обтирает лицо, неспешно поднимая голову и оборачиваясь к ней. В его взгляде понимание, что окончательно отбрасывает все принципы к чертям. — Ты забрал у меня таблетки? — честно, Джоан старается говорить спокойно, хотя её всю трясёт. А ещё руки чешутся. — У тебя от них сыпь и зуд, что входят в перечень возможных побочных последствий, которыми ты, глупое дитя, пренебрегла, — Сид само спокойствие во плоти. Наверное, рядом с ним она выглядит долбанной истеричкой, но, знаете что, плевать. — О, Отец лазает в мусорках? Что-то новенькое, — язвит, складывая руки на груди. — Нет ничего постыдного в желании помочь ближнему. Джоан выразительно кривится. Его слова вызывают в ней лишь глухое раздражение и ничего большего. Нет, даже не потому, что он чокнутый садист, а потому что посмел влезть в её личное пространство. Какое он вообще имеет на это право? Никакого! — Таблетки, — требует она, протягивая к нему раскрытую ладонь. Джозеф делает к ней пару шагов, словно действительно готов отдать пачку, только вместо этого хватает её за кисть, притягивая к себе, второй рукой задирая рукав. Рука Джоан выглядит не то, чтобы ужасно, но неприятно. Красная, с царапинами от её же ногтей и сыпью. Отец ведёт по ней, едва касаясь пальцами, пока она пытается вырваться. Только вот сколько бы не старалась, всё тщетно. Может, в дальнем бою она способна дать отпор, но один на один с мужчиной, что превышает её и в весе, и в росте — это уже проигрышный вариант. — Твоё тело — сосуд, подаренный тебе Богом, вредя себе, ты оскверняешь дар его, показываешь неуважение, — негромко сообщает Джозеф, поднимая голову. — Никаких снотворных. Тебе не станет легче от таблеток, только от покаяния. — Кто ты вообще такой, чтобы решать за меня?! — Джоан дёргается, наконец, вырываясь. Но не потому что внезапно обретает в себе силы, а потому что ей позволяют это сделать. — Я — твой Отец. — С чего ты это взял? — Бог указал мне на тебя. Джоан уходит из комнаты в расстроенных чувствах и ни с чем. Ей кажется, что мир настроен против того, чтобы сохранить ей рассудок. Чокнуться можно. Она верит в то, что таблетки приносили больше пользы, нежели вреда. И несмотря на то, что на руках расцветают узоры из покраснения и царапин, спокойный сон всё ещё кажется важнее. После случившегося разговора ей ничего не хочется. Первое время Джоан сидит в комнате, пытаясь сосредоточиться на книге, но это не помогает. Тогда она вновь начинает бродить по бункеру. Но на этот раз натыкается на нечто куда более интересное, чем всё остальное. Личная комната Отца. Оказывается, она находится не так далеко от её собственной. Теперь неудивительно, почему он узнаёт о кошмарах, ему и правда всё прекрасно слышно. Внутреннее убранство идентично её собственному, только вот здесь куда меньше деталей уюта и больше религиозной атрибутики. Знакомый чёрный крест на стене, исписанные листы с наставлениями и проповедями. Но главное совершенно иное. На кровати лежит Джозеф. Джоан замирает в дверях, вглядываясь, но тот, похоже, спит. Как опрометчиво с его стороны. Она делает несколько шагов внутрь, перешагивая листы, чтобы те не шуршали под ногами. Такой беззащитный и не способный дать отпор. Кстати, на столе обнаруживается нож. Маленький, для вскрытия конвертов. Чуть помедлив, она хватается за него, подходя к постели Отца. Нож до смешного короткий, но безмерно острый. Таким просто так не убить, но жизнь научила Джоан бить один раз и до смерти. Кто знает, когда у неё появится ещё один шанс так близко подобраться к Джозефу. С внутренним трепетом она заносит над ним нож, вглядываясь в безмятежное лицо спящего. Она готова. Сделает это и будет свободной. Давай, ну же. Убить его — изначальная цель всей этой заварушки. Остриё останавливается в нескольких миллиметрах от обнажённой кожи. Джоан с силой сжимает рукоять, опуская ещё ниже, пока лезвие не упирается в шею. Только вот завершающего удара не следует. Она так и стоит, склонившись над ним, казалось бы, готовая к убийству, но на самом деле всё так же безвольна. Ненависть к Отцу сильна. Сильна, как-никогда, но нечто внутри противится его убийству. Перед глазами мгновенно встают лица убитых ранее, и это просто опускает ей руки. Джоан отступает, возвращая нож на место. Уходит ни с чем, проклиная себя в слабоволии, хотя в глубине души осознаёт, что поступает правильно. Джозеф верующий, так пусть небеса воздадут ему сполна. Единственное, что она не замечает, это как дёргаются его ресницы, когда она тихо уходит восвояси. Как оказывается, Отец не спит, а наблюдает. И увиденное приходится ему по душе, хоть и вызывает некое сомнение. Вечером же они вновь встречаются на кухне. Джоан хочется верить, что сейчас вечер, и она правильно ориентируется по часам. На её появление Джозеф реагирует вполне добродушно. А именно заваривает ещё одну чашку чая, ставя на стол к первой. Так же он откладывает ей часть из консервов на тарелку. Грин, ещё отчётливо помнящая, как держала нож у его шеи, чувствует себя некомфортно, но впервые за эти дни решает не спорить. Послушно садится на стул и сухо благодарит, когда перед ней ставят посуду. На этот раз они едят какое-то рагу. Наверное, она правда не уверена, но выглядит не так плохо, как могло бы. Едят в тишине. Сид прямиком из банки, оставив, похоже, себе малую порцию. Джоан почти растрогана этим явным проявлением заботы. Только вот не всё так просто. С любым другим человеком она бы ещё поверила в искренность намерений, но только не с этим мужчиной. За каждым действием Джозефа стоит скрытый или не очень умысел. Абсолютно за каждым. Но как-то поздно играть перед ней доброго дядюшку, когда уже показал свою истинную сущность. — Не собираюсь благодарить тебя за таблетки, но мне стало лучше. Зуд уменьшился, и покраснение теперь не такое сильное, — невнятно начинает разговор Джоан. Признаться, молчать несколько дней всё же не так просто, как она предполагала. — Помогай ближнему по силе твоей и воздастся тебе по заслугам, и кто-нибудь будет так же благосклонен к тебе, как ты к кому-то, — улыбается Отец. Сейчас он выглядит расслабленным, словно между ними нет никакого напряжения. — Знаешь, Джоан, — она невольно напрягается, впервые он называет её по имени, — слова благодарности от тебя приятны. — Рада слышать, — хмыкает Грин, ломая рагу вилкой. Джозеф кивает, похоже, пропуская мимо явную грубость. — Тебя ещё беспокоят дурные сны? — Побеспокоят без снотворного. — Если поведаешь мне суть… — Не будем об этом. Пожалуйста. Один единственный раз, давай просто спокойно поедим, — чётко проговаривает Джоан. — Бегство от проблемы не вызывает её решения. — Зато это бегство не вызывает во мне желание попытаться воспользоваться этой вилкой не по назначению. Отец улыбается, словно ему рассказали какую-то шутку, а не желали убить. И она решает, что это компромисс. По крайней мере, попытка к нему, что не заканчивается сущим провалом. Уже хорошо. Рагу она всё же умудряется доесть в спокойствии, моет за собой тарелку, пьёт стакан воды и уходит. Удивительно, оказывается, с Сидом можно не только ссориться. В комнате Джоан заваливается на кровать и впивается взглядом в потолок. Она устала. Однообразие убивает чисто с моральной точки зрения. Всё выглядит так, будто она вот-вот ослабеет только потому, что ничего не делает практически неделю. И это до жути скверно. Ещё и сон без снотворного. Мысленно, она всё же надеется, что сегодня кошмары обойдут её стороной, но дико ошибается. На полуразрушенной ферме пахнет сеном, кровью и сырой землёй. Джоан не так давно в округе Хоуп, но уже ненавидит его всей душой. Отправиться на задание в одиночку и так глупо попасться. К полу её крепко прижимает тело, шаря руками под рубашкой. Эдемщики, что, по идее, должны не вступать в сексуальный контакт направо и налево, чхать хотели на запреты. Ей кажется, что всё это не по-настоящему. Обман. Только вот мозолистые ладони, что сжимают до боли груди через лифчик, приносят вполне ощутимую боль. Джоан брыкается изо всех сил, стараясь выползти из-под мужчины и хорошенько вдарить ему по яйцам. Дышать сложно. Воздух спёртый и тяжёлый, забивает носовые проходы, не давая шанса нормально дышать. Второй мужчина не предпринимает действий в издевательстве. Он стоит в стороне, наблюдая за происходящим, и удерживая за шею мальчишку, приставив к его голове пистолет. Пацану лет пятнадцать на вид, у него повязка на глазах вся мокрая от слёз. Именно его не так давно похитили прямиком из дома, и именно его мать бросилась Джоан в ноги с мольбой о спасении. — Рыпнешься, и он сдохнет, — обещает эдемщик, смотря прямо в её глаза. И ведь сразу понятно, что не блефует. И она сдаётся. Вначале с неохотой, но позволяет жадным рукам варварски шарить по собственному телу. Лифчик давно поднят вверх, и мужчина мнёт грудь, выкручивает соски, вжимаясь пахом между её разведённых в стороны ног. Она чувствует его напряжённое естество, и от этого хочется блевать. Джоан противно. Сколько раз она слышала истории об изнасиловании, сколько раз сопереживала и сколько раз думала, что это её не заденет. Как оказалось, ещё как заденет. Эдемщик грешен. Интересно, вездесущий Джон уже накарябал ножом на его тщедушной груди слово «похоть»? Нет, тогда, после всего этого она вырежет это слово на его члене. Пальцы впиваются в податливую плоть. Похоже, мужчина дуреет от сексуальной близости, оставляя на ней синяки. Впивается зубами в оголённый живот, ведёт языком до пупка и ниже, внезапно вгрызаясь зубами в нежную кожу. Джоан с силой жмурится, когда с неё снимают штаны. Просто сдёргивают вместе с бельём до колен, при этом чуть отстранившись назад. По инерции она старается прикрыться, за что получает увесистый удар кулаком в скулу. Боль звенит в голове, и на секунду Грин теряется в пространстве, оставаясь один на один с ощущениями. Эдемщик что-то довольно говорит своему приятелю, ведёт пальцами по её промежности, разводит половые губы и вводит один палец внутрь. Но во влагалище сухо. — Что, сука, не течёшь для нас? — вскипает он, вновь ударяя её по лицу. — Грязная грешница, шлюха, — вновь удар. — Если мне не понравится с первого раза, то я буду брать тебя столько раз, пока ты не истечешь кровью или пока не ответишь, уяснила? — Пошёл ты. — Дрянь! На этот раз бьёт в живот. Джоан скручивает пополам, но мужчина властно держит её на месте, срывая штаны вовсе, разводя ноги шире. Сам же отстраняется назад, приспуская собственные джинсы. Его член уже налит кровью и напряжён. Нет, это выше её сил. Не выдерживая, она переворачивается набок и блюёт. Ублюдочные сектанты. — Вот тварь, а, я тебя лицом в твои же отходы ткну, — рычит эдемщик, хватая её за бёдра. Задранная к верху рубашка не спасает спину от деревянных досок, не выдерживая, она всё же брыкается. И, похоже, попадает пяткой по носу насильника. Эдемщик ругается, а после разворачивает её на четвереньки. Джоан упирается лбом в пол, скрипя зубами, когда ощущает горячую головку около входа. Мужчина ведёт ей по половым губам, упирается в клитор, после возвращаясь к влагалищу, чтобы одним резким движением войти до упора. Она непроизвольно всхлипывает, сжимаясь. На это мужчина лишь довольно хохочет и, впиваясь пальцами в бёдра, начинает резво двигаться, не заботясь ни о чём. Боль разрывает изнутри. Сильно зажмурившись, Джоан видит перед собой яркие белые вспышки. Господи, как же ей херово. Просто забыть, как страшный сон. Забыть и не вспоминать. Из глаз непроизвольно сочатся слёзы. Она ощущает себя использованной и грязной. Не зря ей говорят убивать сектантов без разбора, эти скоты не знают ни жалости, ни уважения. Член движется в ней, ударяясь о стенки, раздирая, кажется, их до крови. Ощущения такие, словно её режут на живую. Джоан с трудом открывает глаза, всё вокруг расплывается, но пистолет, валяющийся чуть впереди и выбитый до этого прямо из её рук, просматривается хорошо. Всхлипы подростка становятся невыносимыми. — Заткнись ты! — орёт на него второй мужчина. — Долго тебе там? — Да я почти, почти. Пара рваных движений внутри, и эдемщик кончает, в последний момент вытаскивая член, чтобы выплеснуть семя на пол. У Джоан между ног всё огнём пылает, но она находит в себе силы делает рывок вперёд и, проехав немного по полу, схватиться за пистолет. Разворачивается, мгновенно простреливая голову насильнику. Тот даже понять ничего не успевает, так и валится лицом в её блевотину. Заслужил, сучёныш. Только вот второй проворней. Перед тем, как пуля Джоан достигает его, он успевает нажать на курок. Всхлипы подростка прекращаются, звук двух падающих тел, а после тишина. И помощница закрывает рот рукой, давя в себе крик ужаса, который всё-таки вырывается наружу. Нет, не из горла. Кажется, будто крик рвётся из её души. Тогда она плачет, наверное, впервые, как попала в регион Джона. Надрывно и громко, обнажённая, лёжа на полу, свернувшись в калачик. На этот раз она просыпается не одна, а на чьих-то руках. Джоан нужно несколько минут, чтобы осознать, что она полулежит в объятиях Джозефа, что сидит на кровати, прижимая её к своей груди и укачивая. Как маленькую. Это невольно навевает воспоминания о детстве, и вместо того, чтобы оттолкнуть его, Джоана льнёт ближе, позволяя слезам беспрепятственно скатываться по щекам. Этот сон не похож на остальные её кошмары. Он переполнен болью и потерями. Изнасилование, убийство. Тот подросток мог бы остаться в живых, если бы не её желание отомстить насильникам. Не её поспешность. Отец мычит под нос песню. Если прислушаться, то можно разобрать слова: «был мёртв и чудом стал живой». Но Джоан не зацикливается на этом, она вслушивается в мерное сердцебиение мужчины, что со временем помогает придти в себя. Удивительно, но именно биение чужого сердца изумляет её. Даёт понять, что вот, Джозеф, такой же живой человек. Живой. — Что тебе… — Это было на ферме, на территории Джона, — спешно прерывает она, облизывая солёные губы, закрывая глаза. — Я должна была спасти подростка, эдемщики забрали его у матери, та умоляла вернуть сына. И я пошла одна, потому что была уверена. Но просчиталась. На меня напали со спины, выбили из рук оружие и… и, Боже. Один держал дуло у виска того парня, сказав, что если буду дёргаться, то он его убьёт, а второй… Она замирает, прокручивая в голове все события. Теперь они кажутся ей такими далёкими, будто и не с ней случившиеся. Сон сковырнул почти затянувшуюся рану, заставляя кровь вновь потечь, а боль возродиться в сознании. — А второй? — тихо интересуется Отец, продолжая обнимать её, прижимая к груди. — Второй насиловал. У меня не было выбора, точнее, был, но скверный, — она говорит быстро и шепотом, словно боясь, что кто-то может подслушать. — И я решила, что жизнь пацана стоит выше, чем моя гордость. Стояла. Он не просто меня насиловал, но ещё и избивал, и я не выдержала. Чувствовала себя такой грязной, такой… такой неправильной. А пистолет лежал так близко, я подумала, что успею, поэтому рванула к нему, что есть сил, убила одного… В парня выстрелили, как и обещали, я опоздала. Джозеф молчит. Ей кажется, что глубоко в душе он начинает её презирать, но нет. Объятия всё также крепки, только вот сердце теперь бьётся в разы быстрее. Она слышит это предельно чётко, чувствует щекой. — Ты поступила правильно, они заслужили смерти. Насиловать женщин низменно, Врата Эдема не откроются перед такими. Эти грешники заслуживают больше боли, чем просто пулю в лоб. — Тот подросток умер по моей вине. Если те ублюдки и заслужили смерти, то он нет. И он мог бы остаться в живых, если бы я его не убила. Моя гордость сыграла злую шутку. — Господь испытывает праведного, а нечестивого и любящего насилие ненавидит душа Его, — голос Отца убаюкивает. Джоан раньше и думать не могла, что он настолько поставлен. — Принимай это как испытание Божие, с которым ты должна справиться. В нём нет правильного или неправильного решения, есть только решение твоё и не твоё. Ты поступила так, как велело тебе сердце, только Бог вправе решать: верен ли выбранный тобой путь. Джоан молчит. Сил спорить нет, кажется, что у нее вообще сил не остаётся. Слезы больше не идут, и она утыкается носом в рубашку. От Джозефа пахнет шампунем и железом. И этот запах успокаивает сильнее любых таблеток. Слабости — это проявление человечности. Ей хочется почувствовать себя в безопасности, хотя бы раз за эти несколько гребаных недель. Она ощущает себя маленькой девочкой, что всё это время стремилась скрыться за крепкими стенами отчужденности. Но теперь, когда преграды начинают ломаться, оставаться в одиночестве раз за разом становится сложнее. Наверное, она должна себя презирать. Искать утешения в объятьях врага позорно. Только вот ей плевать. Всхлипы становятся тише, Джозеф больше не пытается заговорить, продолжая тихо напевать песню. И она, истощенная эмоционально, засыпает, прижавшись щекой к его груди и вцепившись пальцами в рубашку. Словно Отец мог защитить от кошмаров. Словно он уже её защищал.