Монстр напротив

День 7

Джоан изучает Джозефа внимательным взглядом, старательно закрываясь книгой. Она уверена, что её прикрытие идеально, ну, либо мужчина старательно делает вид, что оно идеально. Сейчас они находятся в большом зале, заставленном кроватями. Для остальных людей, что должны спастись от взрыва. Но никого больше нет, только она и этот сектант. Не сказать, что после утреннего происшествия их отношения сильно меняются. Джоан и вовсе старается сделать вид, будто всё изначально шло по плану. Уснуть в объятиях психа, м-м, за это можно отдельную награду вручать. Ей всё ещё сложно отойти от кошмаров, особенно от столь ярких. Они владеют разумом, проникая тонкими нитями в подкорку, заставляя прокручивать одну и ту же сцену несколько раз. Только что удивительно, кошмары не снятся ей в объятиях Джозефа. Грин честно хочется списать это на моральное истощение. Мол, сильно перенервничала, пусть ещё поплакала, исповедовалась, вот и результат. Однако это не отменяет небольшой проблемы, которая заключается в том, что на Джозефа она теперь смотреть нормально не может. Он видел её в момент уязвимости. Когда она была слаба и хваталась за него, как за единственного возможного спасителя. И пусть он ни словом, ни жестом за весь день не дал понять, что считает это чем-то удивительным, она уверена в обратном. Отец всё прекрасно подметил и запомнил, теперь лишь ожидает подходящего момента, чтобы сделать ход. Но Джоан убегать не намерена. Не теперь. Всё равно всё, что можно, уже вскрыто. Бункер — замкнутое пространство, как бы сильно она не желала, их столкновение неизбежно. — Ты хочешь о чём-то поговорить? — негромко интересуется Джозеф, отвлекаясь. Похоже, вновь записывает свои гениальные изречения, чтобы иметь возможность передать их людям, когда они выйдут на поверхность. Вначале хочется отказаться, но, что она теряет, если ответ окажется положительным? — Да. — И о чём же? — Отец сама вежливость. Выпрямляется, смотря так учтиво, будто реально готов слушать и разговаривать. — О том, что, — она запинается, пытаясь подобрать слова, — что, — повторяет вновь, — если что-то не случится, то я сойду с ума от скуки. — Ты можешь помочь мне с восстановлением Откровения, — предлагает Джозеф. — Нет, попридержи религию при себе, окей? Вот этот человек, — Джоан указывает пальцем себе в грудь, — не собирается отправляться ни в какие Врата Эдема, поэтому давай абстрагируемся от темы веры и всего этого? — А без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздаёт. — М-м-м, значит, это отрицательный ответ. Джозеф загадочно улыбается, возвращаясь к записям. Она же вновь утыкается в книгу, только вот читать уже не может. В конечном итоге, не выдержав тишины, поднимается на ноги и уходит, сама ещё не зная куда. Если так посудить, то бункер огромен. Датч использовал лишь малое его пространство, обитая на первом этаже. Здесь же их было порядком четырёх. Но она решает подробнее осмотреть именно комнату бывшего хозяина. Она понимает, что рыться в чужих вещах неприлично, но кто вообще в такой ситуации думает о приличии? Именно, что никто. В конце концов, Джоан находит пачку сигарет. Мятые Мальборо становятся буквально смыслом жизни. Не курящая ранее, Грин смотрит на них, как на последнее спасение. Кстати приходится и банка пива, что до сих пор мирно стоит в холодильнике. Рядом с пачкой находится и спасательная зажигалка, поэтому отчасти довольная Джоан стаскивает все эти вещи, чтобы подняться к выходу и усесться прямо на ступенях подле загерметизированной двери. Руки немного подрагивают от напряжения, она зажимает сигарету меж губ, поднося неровный огонёк к концу, прикуривая. Втягивает в лёгкие горьковатый дым, кашляя. Сигареты — это вообще зло. Ей об этом родители постоянно твердили, в то время, как одноклассники предлагали перекурить за углом, пока никто не видит. А потом закурил отец. Вначале тайком, чтобы мама не видела, а после в открытую. У него была крайне тяжёлая и нервная работа, при которой нужно иметь хотя бы какую-нибудь отдушину. Так и повелось. Курить вредно, но когда в твоей жизни творится сущий пиздец, то можно. Джоан полноправно считает, что её жизнь теперь сущий пиздец, так что она может тут хоть обкуриться и сдохнуть. Ступени впиваются в спину, но она этого не ощущает. С тихим шипением открывает банку пива, делая глоток. Ужас, и как Датч вообще его пил? Сущие помои. Грин кривится, делает очередную затяжку, прежде чем прикрыть глаза. Столько лишних смертей произошло. Столько невинных жизней загублено зря. — За тебя, дружище, — говорит она одними губами, поднимая банку пива вверх, будто ударяясь с кем-то невидимым, прежде чем вновь немного отпить. Сидит она долго, вполне натурально теряя счёт времени. За одной сигаретой следует вторая. Джоан примерно поняла, что от неё требуется, и теперь хотя бы не давится дымом. В какую-то секунду она думает о том, что загрязняет воздух, которым они же сами дышат, но после посылает всё к чертям. Здесь все системы зациклены, везде стоят фильтры и очистители, будь то воздушные или водные. Да даже отходы здесь утилизируются сжиганием и прессованием, о чём ещё можно говорить? План бункера Отец добросовестно оставил на столе на кухне около дня назад. Мол, вот, любуйся, я от тебя ничего не скрываю. Ну, она и любовалась. Феноменальной памятью, конечно, похвастаться не могла, но запомнить все необходимые моменты — это запросто. К тому же, ничего сверхъестественного здесь нет, бункер меньше, чем у тех же Вестников, но оборудован не хуже. Она подносит тлеющую сигарету, делая глубокий вдох, практически обжигая пальцы. Чуть задерживает дыхание, а после кашляет практически до слёз. Потому что там, у подножья лестницы, стоит Джозеф. Крайне недовольный Джозеф, нужно учесть. Грин демонстративно тушит фильтр о ступеньку, поднося банку к губам, глотнув. — Дописал? — Видит Бог, я был очень терпелив к тебе, — хмуро изрекает Отец, складывая руки на груди. — Ты упряма и горделива, твой главный грех не гнев. Джон ошибался. По меньшей мере, у тебя должно быть порядком трёх шрамов на теле, чтобы очиститься. — Оу, ну, в семье не без урода, верно? — иронично интересуется в ответ Грин. Она не знает, откуда взялась эта смелость. Ну, не от двух сигарет и банки пива, серьёзно, она ведь не такой слабачок. — За язык тебя никто не дёргал, Отец, — последнее она буквально выплёвывает, смотря на него сверху вниз. — Раз я твоя семья, не должен ли ты принять меня такой, какая я есть? — Принять и помочь взойти на путь истинный. — Твой путь истинный построен на крови и чужих трупах, если ты думаешь, что Бог простит тебе это ради твоей конечной цели, то ты глубоко ошибаешься. Гордо произносит Джоан и лишь после понимает, что именно сказала и кому, но отступать назад поздно. Замечательно, давай, губи и то шаткое перемирие, что почти между вами появилось. Хотя, какое, к чёрту, перемирие? Ей кажется, что с этим фанатиком договориться о чём-то нереально, он как заражённый вирусом человек. Дохнет сам и тянет на дно окружающих. — Спустись ко мне, — его голос предательски мягок, а взгляд спокоен. Но её дрожь бьёт от этой мнимой доброжелательности. — М-м, я пиво не допила, думаю, останусь здесь. — Ради всего святого, спустись ко мне, не веди себя, как несмышлёное дитя, — уже жёстче приказывает Джозеф. И ей честно хочется огрызнуться на дитё, потому что, хэй, кто её так назвал, когда они только сюда попали? Но Джоан и так слишком многое наговорила, и это явно будет лишним. Кидая тоскливый взгляд на почти пустую банку, она всё же послушно поднимается на ноги и медленно спускается вниз, пока не оказывается рядом с мужчиной. Тот даже в сторону не отходит, отчего она стоит к нему до жути близко. Поднимает голову, щурясь, всматриваясь в пронзительные голубые глаза. Они стоят так пару секунд, за которые Грин успевает прокрутить в голове тысячу и одну мысль, прежде чем банку выбивают из её рук. Она даже возмутиться не успевает, как её вполне так жёстко хватают сзади за шею, наклоняя чуть вперёд, заставляя куда-то идти. — Пусти, — Джоан дёргается, пытается выпрямиться, даже бьёт Отца по колену. Тот останавливается, толкает её к стене, наваливаясь сверху, чтобы скрутить ей руки и повести уже так, практически волоча. — Да, пусти же ты. Мне больно! — Об этом нужно было думать раньше. — Черт! Джозеф давит на руки, что приносит с собой тянущуюся боль. Грин рвётся и упирается, но хватка сильна. В конце он просто распахивает ногой дверь, вталкивая её внутрь. По инерции она проносится вперёд головой пару широких шагов, прежде чем остановиться и оглядеться. Ванная комната. И какого хера она тут забыла? Отец закрывает дверь, устремляясь к ванной, открывая кран. Но она-то не глупая. Пока Джозеф в противоположной части комнаты, то Джоан мгновенно кидается к двери, как оказывается тут же схваченной. Её хватают за локоть, рывком тянут обратно, обхватывая под грудью, отрывая ноги от пола. Шум воды неплохо так заглушает гневную ругань. Она даже умудряется вывернуться и укусить мужчину, пока тот не скидывает её в ванну. Воды в ней мало, но вполне хватает, чтобы от неожиданности забарахтаться. Мокрые руки соскальзывают с бортиков, Отец садится на край, нагибаясь вперёд, положив ладонь на девичий затылок. А после её лицо уходит под воду. В долю секунды перед глазами проносится, казалось бы, уже забывшийся кошмар с рекой, полной крови, и Джоном, что довольно скалится, удерживая её за шею. Она кричит, только вот изо рта выходят пузыри. Дёргается, упирается руками в дно, стараясь подняться, но не может. Джозеф держит крепко, одна рука на затылке, вторая на спине. Ей кажется, что он на ней чуть ли не лежит, так уж сильно давит. Вода жжёт лёгкие. Складывается ощущение, будто её заставляют кислоту глотать, не иначе. Кислорода критически не хватает. Дышать банально нечем, и Джоан начинает дёргаться интенсивнее, борясь за свою жизнь. Кошмар был лучше. Там она могла проснуться, здесь уже не сможет. Это будто вечная пытка, при которой исход один — смерть. И она, словно какая-то ведьма, глотает воду, будто та чудесным образом может превратиться в воздух. Но чудес не бывает. Грин чувствует, как сознание утекают от неё. Живот сжимается, она всё ещё борется, но с каждой секундой всё слабее. Перед глазами расцветают чёрные цветы, и только тогда её отпускают. Джоан первое время это даже не осознаёт, а когда понимает, то мгновенно поднимается, делая глубокий глоток. Сидит на коленях, хватаясь руками за бортики, по талию в ледяной воде, жадно дыша. Её бьёт крупная дрожь. Осознание близкой смерти сейчас такое явное и чёткое, что руку протяни и ощутишь. Складывается ощущение, что её по голове чем-то огрели, всё ещё сложно поверить в произошедшее. Она медленно поворачивает голову направо, находя взглядом Отца. Тот тоже мокрый, но при этом смотрит благосклонно, с лёгким налётом превосходства. Она открывает рот, закрывает, вновь открывает. Эмоции переполняют, но она не может ничего сказать. В конечном итоге, Джоан просто дышит, а когда ноги совсем немеют, то пытается подняться. Только вот сделать это не может, мышцы не слушают. И тогда Отец протягивает ей руку. Руку… ей. Ха! Единственное, что он сейчас способен вызвать в ней — презрение вперемешку с яростью. А его подачка — это вообще как оскорбление. Джоан отталкивает ладонь, словно это ядовитая змея, цепляется побелевшими пальцами за бортик, но не выдерживает и переваливается через него, падая на пол. Хрипло дышит, но встать так и не пытается, смотря в стерильно-белый потолок. — Ублюдок, — выдаёт она не слышно, на выдохе. — Гневливый пусть терпит наказание, потому что, если пощадишь его, придётся тебе ещё больше наказывать его, — поучительно отзывается Джозеф, качая головой. — Поднимайся. — Ты меня чуть не утопил, по-твоему, это наказание? — Но ведь ты жива. — Потому что в твою голову что-то стукнуло, и ты решил оставить мне жизнь. Это ведь так весело, знать, что рядом ходит человек, у которого ты можешь взять и забрать жизнь в любое мгновение, верно?! — Грин приподнимается на локтях, гневно смотря снизу-вверх. Сил подняться на ноги нет, как и желания куда-то идти. — За грехи твои неси наказание, раз не желаешь искупления, — холодно чеканит Отец, присаживаясь рядом с ней на корточки. — Ты — моя семья, но ты и моё наказание. Думаешь, легко ли мне жить с человеком, что погубил всё, к чему я так долго шёл? Нет. Бог даровал мне тебя, чтобы проверить серьёзность моих намерений, мою способность к смирению и принятию. Ты даже представить себе не можешь, как мне хочется сжать твою шею и не отпускать, пока твоё дыхание не прекратится, а сердце не замрёт навсегда. Но это испытание, которое я должен пройти. С тобой. Он ведёт раскрытой ладонью над животом, едва касаясь мокрой ткани, над часто вздымающейся грудью, пока не останавливается у шеи. Джоан мгновенно бьёт его, подаваясь назад. — Ты полна гордости и гнева, я помогу его смирить. — А ты полон религиозного дерьма. Тебя следовало убить ещё тогда! — Так почему не убила? Вопрос, заданный участливым тоном, ставит в тупик. Она смотрит прямо в лицо Джозефа, но не может найти в нём ответа. Потому что он ей ещё нужен? Верно, но не совсем. Потому что она не хочет оставаться в компании очередного гниющего трупа? Уже ближе к истине. Но подходящих слов всё равно нет, как и желания их подбирать. — Я достаточно была убийцей, больше не хочу, — сдержанно выдавливает Грин. Её слова не приходятся ему по душе, но, похоже, Джоан выглядит настолько жалко, что пытаться утопить её второй раз рука не поднимается. Или же у Отца реально какие-то другие планы на эту мокрую тушку. По крайней мере, он больше не пытается толкать заумные речи, поднимаясь на ноги. — Переоденься и отходи, потом поговорим. — Мне не о чем с тобой говорить. — Не лги себе. Он смотрит в последний раз, словно стремясь запечатлеть в памяти очередной жалкий образ, а после уходит. Помощь не предлагает. Смешно. Джоан падает обратно на пол, ударяясь затылком, но совершенно не обращая на это внимания. Ей плохо. Наверное, ей теперь до скончания дней будет плохо. Закрывая лицо предплечьем, она тяжело дышит, стараясь успокоиться. Картинка в голове не желает складываться. Как в одном человеке может уживаться больной садист и вполне мудрая личность? Джозеф мог быть адекватным. Моментами. Ей даже показалось, что они реально способны найти общий язык. Закопать на время топор войны и жить в относительном мире, но, как показывает практика, это было ошибочным суждением. Она никогда не отступится от своих принципов. Он не отступится от своих. И у Отца для неё один единственный выход: подчиниться. Только вот Джоан не та, кто сделает это так просто. Минут через двадцать она всё же находит в себе силы и поднимается на ноги. На полу от неё остаётся лужа воды, но как-то плевать. С внутренним содроганием она подходит к ванной, выключая воду и выдёргивая пробку. К чёрту. Просто всё к черту. Дрожа от холода, Джоан идёт в комнату, где переодевается в свою чистую одежду. Трусы, джинсы, рубашка. Лифчик решает не надевать, какая разница, если она живёт с агрессивным святошей. Мокрые волосы собирает в хвост, взглянув на себя в зеркало. В отражении можно увидеть уставшую от жизни девушку с огромными синяками от недосыпа. Супер. Джоан проводит рукой по лицу, отходя назад. Её можно паковать и прямым путём до психбольницы с каким-нибудь диагнозом по типу расстройства личности или депрессии. Запросто там за свою сойдёт. Грин закатывает рукава рубашки и отправляется на кухню. Слепая уверенность в том, что там они и встретятся, не покидает. И бинго! Джозеф сидит во главе стола лицом ко входу, сцепив руки перед собой. Он сразу же замечает её, хотя она даже толком порог перешагнуть не успевает. Посмотрите-ка, какой прозорливый сучёныш. Убегать намерений нет. Джоан демонстративно отодвигает стул, плюхаясь напротив него. И вот они снова за столом переговоров. Переговоров ли? Хрен поймёшь, но видит тот же Бог, она пыталась пойти на компромисс. Как умела, конечно, но попытка должна быть засчитана. — Знаешь, слово жадность на твоём месте я бы обвела жирнее, чем все остальные, — холодно произносит она, демонстративно складывая руки на груди. Лучшая защита — нападение. — Сколько бы я не пыталась сохранить между нами мир, ты раз за разом его нарушаешь, а знаешь почему? — Грин резко подаётся вперёд. — Потому что тебе всегда всего мало. Ты не хочешь нейтралитета между нами, ты хочешь видеть меня только в двух позах: либо стоящей на коленях, либо лежащей под тобой. — Мир, построенный на гордости, таковым не является, — её речь Джозефа не вдохновляет. Он всё ещё сидит расслабленно и смотрит открыто, без какого-либо подтекста, но от этого-то и неприятно. — Ты была непокорна Господу с того самого дня, как я стал знать тебя. Ещё там, в церкви, взглянув в твои глаза, я узрел твои грехи. Они даже не скрыты, только подтолкни, и вот: гордость и гнев. Два твоих камня, что привязаны к шее и тянут на дно. — Судишь меня, хотя сам грешен, — качает головой Грин, усмехаясь. — Ты не можешь быть устами Господними, я больше поверю, что через тебя вещает сам Дьявол. Джозеф на секунду прикрывает глаза, будто стараясь собраться с мыслями. Она терпеливо ожидает, морально готовая к новому отпору. Лучше уж разговаривать с ним, чем умирать, удерживаемая сильными руками. — Ты подневольна, оттого глупа. Изначально тобой управляли на работе, после эти грешники, хм, сопротивленцы, теперь ты говоришь под властью грехов. Ты встречалась с моими Вестниками, разговаривала с каждым, но так и не поняла истины. — Истины? — Врата Эдема откроются перед каждым, но пройти через них смогут не все. Я сделаю так, чтобы ты прошла. — Сколько раз мне повторять одно и то же, чтобы до тебя дошло? Мне. Не. Нужны. Твои. Врата, — чеканит каждое слово Джоан. — Твоё мнение, подверженное гневом, неважно, — уверенно заявляет Джозеф, поднимаясь на ноги. — Врата тебе нужны, ты просто сама ещё этого не понимаешь. Пойдём. Он обходит стол, еле ощутимо касаясь её плеча, зовя за собой. Грин кипит от ярости. Но не от необоснованной, а конкретно направленной. Как же она ненавидит подобный тип людей. Те, кто знают, что тебе нужно, при этом совершенно не интересуясь твоим собственным мнением. Будто его и быть не может. Их разговоры с Отцом больше походят на бесполезный бой, в котором нет победителя. Каждый до последнего вздоха будет болеть за свои идеалы, не слыша доводов оппонента. Жестоко. Они ведь взрослые люди, в конце концов, ладно она ещё немного подвержена влиянию извне, но он-то! Здоровый мужик, почему не может пойти на уступки хоть раз?! — Ты идёшь? — доносится голос из коридора. — Иду, — напряжённо отвечает Джоан, с демонстративным скрежетом отодвигая стул назад, — только я в комнату, а ты нахер, — а вот это говорит уже намного тише, практически себе под нос. — За сквернословия ты рано или поздно можешь лишиться языка, — хмыкает в ответ Джозеф. — Блять, — ну, прекрасно, он теперь ещё и замечательным слухом обладает. Грин закатывает глаза, но послушно топает следом. Пофиг, она может посидеть и послушать его заумные речи ещё немного. Главное, чтобы ему опять что-то в голову не стукнуло, и он не потащил её топить. А так, пожалуйста, Джоан ничего не потеряет, если немного побудет вежливой и понимающей. Хоть кто-то из них двоих должен же. Она идёт за ним след в след, сверля широкую спину хмурым взглядом. То «нападение» у выхода из бункера было неожиданным. Привыкшая к тишине и спокойствию, она не ожидала такой искренней волны гнева со стороны Отца. По сути, начала забывать, каким ублюдком он может быть. Но теперь-то она будет готова. И если Джозеф посмеет ещё раз выкрутить ей руки, то получит отпор. Всё-таки Джоан не тупая жертва, которая будет плакать и просить о помощи. По крайней мере, не сейчас, когда ситуация ещё не так критична.