Монстр напротив

День 7

Джозеф приводит её в свою комнату. Будто хочет окончательно подавить. Вести разговор на своей территории, так сказать. Джоан не оглядывается по сторонам, ей это ни к чему. Воспоминания с ножом и неудавшимся убийством ещё свежи, но она не спешит повторять их. Не сейчас, когда её нервы шалят так, словно она налакалась виски до потери сознания и местоположения. Она понимает, что ни к чему хорошему это не приведёт. Когда разговоры с фанатиками вообще давали плоды? Но не пытается увильнуть, послушно падая на стул у стены, хотя Отец широким жестом предлагает аккуратно заправленную кровать. Мысленно Джоан готова уйти в глухую оборону, вся её поза выказывает это. Вольготно откинувшись на спинку, она выдаёт себя скрещенными на груди руками. — Ты хотел о чём-то поговорить? — милостиво разрешает, прекрасно понимая, что это молчание может длиться очень и очень долго. В ответ мужчина лишь коротко улыбается неясной улыбкой, не спуская с неё взгляда. Словно пытается под кожу залезть и хорошенько там порыться, перебрать все мышцы, кости, рассмотреть малейшие детали. Она ощущает себя изуродованным трупом на столе патологоанатома. — Только о том, что необходимо было сделать изначально, — примирительно начинает Джозеф, всё же опустившись на постель полубоком, чтобы иметь возможность полностью видеть её. Окей, она даже заинтересована. — И что же необходимо было сделать? — Установить некие правила, чтобы тебе и мне было комфортно. — Чудная идея, — иронично откликается Джоан, теряя всякий интерес. — Поэтому ты вытащил меня из кухни в свою комнату? Там мы поговорить не могли? — Смена обстановки благоприятно воздействует на эмоции, тебе полезно немного остыть, — и всё это с такой милейшей улыбкой на губах, что аж рука удавить не поднимается. Она закатывает глаза, но молчит. Предположим, эта методика немного работает. По крайней мере, жажда спорить у неё немного убавляется. Не исчезает совсем, конечно, пусть даже не надеется. Не после того, как её в ванной чуть не утопили, но всё же. — Можно я начну? — вполне так вежливо интересуется Грин, на что сразу же получает величественный кивок. — Два правила: не распускай руки и не затрагивай тему религии. Пожалуйста? — Боюсь, это невозможно. — Ты прав, первое правило для тебя немного сложновато, но, верю, что ты способен с ним справиться, — сочувственно тянет Джоан, после сцепляя руки между собой, тряся ими в воздухе. Как бы говоря, что, давай, я в тебя верю. — Дерзишь. — Оу, извини, опять пойдёшь топить меня в ванной? — помните, чуть выше она думала, что способна к спокойному диалогу без споров? Так, вот, это всё наглая ложь. Грин просто не в состоянии вести себя сдержанно, когда Отец одним своим видом так и напрашивается на оскорбления. Горбатого только могила исправит — это прям про неё. Топи он её хоть двадцать раз в воде, ничего не случится. Костёр гнева разразится в груди только сильнее, как и желание жалить в ответ. Джоан вообще неплохо разбирается в собственных шансах на победу. И смотря на вполне так развитое тело Отца, прекрасно осознаёт, что вступать в ближний бой в открытую, ну, чистое самоубийство. Её тут скрутят на раз-два, даже пикнуть толком не успеет. Остаётся только использовать острый язык и выразительные взгляды. Но, как показывает практика, терпение у Джозефа тоже имеет пределы. Он не такой уж добрый и всепонимающий, каким хочет казаться. Она только гадать может, как далеко в его голове заходят мысли об её насильственной смерти. Изощряется, наверное, как может. Раз глаза голыми руками способен выдавливать, то точно садист полнейший. — Я могу по-разному наказывать, Джоан, — вкрадчиво тянет Сид, подаваясь чуть вперёд. Вкупе с улыбкой смотрится многообещающе и жутко. — Разве? — Каждый человек индивидуален. Каждому нужен особый подход и особое наказание, чтобы осознать свои грехи и покаяться. — Чтобы они познали, что, чем кто согрешает, тем и наказывается, — медленно произносит она, смотря куда-то сквозь мужчину. — О, ты знаешь Библию? — кажется, впервые за такой огромный промежуток времени на лице Отца проступает что-то отдельно напоминающее изумление. — Заблудшая душа не так уж и потеряна. — Сказала бы я, где вычитала этот кусок, но, боюсь, такого оскорбления твоя религиозная сущность точно не выдержит. Джоан отворачивается, делая вид, что так оно и надо. Мол, выкуси-ка. Хотя сама прокручивает в голове пришедшие некстати воспоминания. Конечно, она не верующая, далека и от церкви, и от Бога, но вот родственники. М-м, эти дивные родственники со стороны папы. Не то, чтобы помешанные, но изредка слишком влюблённые в свою отдушину. Особенно бабуля. Та и вовсе читала ей Библию всю начальную школу вместо детских сказок. Так себе сказочки, нужно сказать. Не для деток. И вот тут что-то строчка к слову пришлась. Не сказать, что у Джоан есть способность запоминать всё, что ей читают, но всё равно. Особенно занимательные моменты всё же откладываются в голове. Теперь-то она наверняка в глазах Джозефа немного возвышается, плюс один к дороге истины, так сказать. — Сядешь ли ты, выйдешь ли, войдешь ли, Я все знаю; знаю и дерзость твою против меня, — качает головой Отец. — Ты привыкла испытывать судьбу. Думаешь, если будешь грубить, то защитишься, но это не так. Мы все равны перед ликом Его, внутри тебя сидит маленький ребёнок. Пусть жестокий и эгоистичный, но ребёнок. Умей слушать и слышать, а не затыкать себе уши грубыми словами. — Правила, — прерывает Джоан. Ей не нравится, куда заходят их разговоры. Джозеф слишком внимательный. Говорит и видит, если его фразы достигают цели. Это всё не просто так сделано, и она прекрасно осознаёт. Ей кажется, что Отец возразит, пожелает закончить начатое, но нет. На этот раз она не права. — Твой выбор, — говорит он, а Джоан буквально слышит: «это поправимо». — Первое, не пить и не курить. Не желаю видеть, как ты себя губишь. Второе, не сквернословить. Юной девушке не пристало осквернять рот грязью. Третье, примирение. — Хочешь, чтобы я смирилась с тем, кто хочет меня убить? — вскидывая брови, Грин так и лучится скептицизмом. — Хочу, чтобы ты, наконец, осознала, что я больше тебе не враг. Я — твоя семья, в семье не враждуют. Сказать нечего. Точнее, есть что, но она сдерживается. Грин думает, что ей двадцать пять, что пора взрослеть. Смотрит внимательно на Джозефа. Сколько ему? Сорок? Не выдерживает, теряясь в мыслях. В его словах есть доля истины, здесь не нужно обладать великим умом, чтобы осознавать это. Но согласиться, значит, проиграть себе, а этого Джоан не желает. В конце концов, она выдыхает и устало прикрывает глаза: — Хорошо, — цедит, хотя очень и очень сложно, — я попробую. — Умничка. — Если это всё, то могу я идти? — интересуется чисто для слова, уже поднимаясь на ноги. Похвалу намеренно пропускает мимо ушей, не нужно ей этого. — Если ты, конечно, закончил с «правилами». — Разумеется, — Джозеф вновь улыбается, — ужин в восемь. Джоан закатывает глаза и сваливает из комнаты. Серьёзно? Ужин в восемь? Признаться, она несколько ошеломлена последней фразой, поэтому практически не испытывает по её поводу ярких эмоций. Он серьёзно полагает, что она послушно явится и будет с ним ужинать, как… как настоящая семья? Комната встречает её полутьмой и разворошенной кроватью. Несмотря на девичью натуру, Грин не отличается особой чистоплотностью. Без раздумий, она заваливается на покрывало, закладывая руки за голову. Хотя, что она теряет? У них ведь перемирие, почему бы не попробовать побыть немного умничкой? Ха, звучит-то как. Она закрывает глаза, проигрывая в голове произошедшее за день. Только это делать и остаётся, чтобы не сойти с ума от скуки. И чем больше она думает о случившемся, тем больше осознаёт, что, по сути, не злится на Джозефа именно за его поступок с ванной. Потому что что-то такого ожидала. Даже некую вину чувствует? Не-ет, это уже совсем бредом попахивает. Но на ужин она всё же идёт. Ровно в восемь, как и было сказано. Всё проходит не так плохо, как могло быть. Если тяжёлую тишину, прерываемую лишь скрежетом вилок о металлические стенки, можно назвать хорошей обстановкой. Но никто из них не жалуется.

День 8

Её ноги утопают в цветах. Их настолько много, что ей кажется, будто она находится в океане, из которого нет выхода. Здесь всё так спокойно и размеренно. Пахнет сладковато, успокаивающе, а ещё бабочки. Красивые, однотонные, совершенно не пугливые. Кружат рядом неровные хороводы, оседают на плечи. Джоан вытягивает руку, любуясь дивной красавицей, что опускается на указательный палец и складывает крылышки. Совершенно невесомая и такая беззащитно-доверчивая. Не дёргается даже тогда, когда она подносит ладонь ближе к лицу, разглядывая. Кажется, что прихлопни бабочку, а та даже понять не сможет, что случилось. Дивное, но до безобразия глупое создание. Пространство вокруг утопическое. Будто специально созданное для уставших путников, сбившихся с пути. Трава шелковистая, щекочет голые пятки и колени. Грин непроизвольно улыбается, опуская руки, проводя руками по распустившимся бутонам. Бабочка улетает, присоединяясь к танцам своих соратниц. — Ты такая красивая, Джоан, — голос Веры перепутать с чьим-то другим нереально. Только у неё есть это искреннее восхищение, мягкость и звонкость. Словно тысяча музыкальных колокольчиков переливаются на ветру. — Белый — цвет непорочности, он так подходит к твоим каштановым волосам. — Я не понимаю, что делаю здесь, — честно отвечает она, оборачиваясь. Вера стоит неподалёку, улыбаясь. Такая открытая и светлая, будто одухотворённая. Иногда Джоан и правда кажется, что она святая. Слишком много в ней этой нереальной невинности. — Не нужно понимать, мой ангел, — качает головой Вера, делая пару лёгких шагов к ней, хватая за руку, ведя за собой. — Нужно просто верить. Вера, вот, на чём построено всё в этом мире. Понимаешь? — Нет, — Грин послушно идёт, отчего-то глупо улыбаясь. — Ты ещё такая глупенькая, — смеётся в ответ Сид, но совершенно не обидно. Отчего-то она улыбается лишь сильнее, подхватывая подол платья, что надето на ней. — Закрываешь мысли и чувства, бежишь от самой себя, пытаешься оправдать надежды тех, кого больше нет… но зачем? Вера останавливается, отпуская её ладонь и разворачиваясь. У неё такие пронзительные зелёные глаза, что Джоан невольно теряется, заглядевшись. Это словно оцепенение, с которым ничего нельзя поделать. Остаётся только смириться и пытаться не захлебнуться в буйной зелени, что, кажется, белыми цветами прорастает через лёгкие. — Я не знаю? — Отец, вот, кто тебе нужен, — качает головой Сид, опуская ладонь на свою грудь, — он спас меня, — теперь её рука прикасается к Джоан, — он спасёт и тебя. Нужно только доверять, почитать и повиноваться. — Но если я не хочу почитать и повиноваться? — Оу, — лицо девушки искажается практически физической болью, — милая, тогда он не сможет тебе помочь. Чтобы изменения произошли, ты должна начать с себя. Отец поможет тебе, подаст руку, чтобы ты перешагнула через свои грехи и перевоплотилась. Чтобы ты стала чище. Обрела цель. Грин усердно мотает головой, отступая. Ей не нравится их разговор. Не нравится то, в какое русло он заходит. — Должен же быть иной выход, — не веря, твердит она, смотря на Веру так жалобно, будто та действительно способна что-то изменить. Лицо младшей Сид каменеет в долю секунды. В ней нет больше одухотворённости и невинности, лишь жестокость. Она делает шаг к Джоан, хватая за руку, вновь тянет, но на этот раз куда настойчивее, заставляя усердно перебирать ногами. Бег становится невозможным, когда цветы, до этого послушно расступающиеся в стороны, кидаются в ноги, оплетая ступни. Грин дёргается, стремясь остановиться, но не может вырваться. А Вера всё бежит и бежит вперёд, к одной ей ведомой цели. Пока не останавливается, резко обернувшись. Джоан тяжело дышит, не спуская с неё взгляда. Но Вестница даже не думает вновь становится милой. Она недовольна, что кто-то смеет ставить под сомнения силу Отца. И Грин практически жалеет о том, что гордость и здесь не даёт насладиться пространством, а вновь режет глотку. — Выход есть, единожды ты уже пошла против Отца, — твёрдо говорит Вера, наклоняясь ближе, смотря так всепоглощающе, — и взгляни, к чему это привело. Она отходит в сторону, открывая взору Джоан ужаснейшую картину. Впереди простирается выжженная земля, на которой ковром лежит серый пепел. И трупы. Бессчётное число трупов, окроплённых кровью, с бледными лицами и закатившимися глазами. Но виднеются движения. Кто-то ещё жив, заходится в предсмертной судороге, тянет руки к небу, захлёбываясь в крови. Запах цветов становится удушающим. Ей кажется, что ещё немного, и её вырвет. Грин закрывает рот рукой, стремясь отвернуться, но Вера хватает её за плечи, заставляя смотреть. Сама же девушка стоит очень близко, настолько, что Джоан способна ощущать спиной её грудь, поднимающуюся и опускающуюся от дыхания. Столько знакомых лиц. Джоан в ужасе. Ей не хватает воздуха, просто потому, что паника накатывается волной. Цветы оплетают ноги, не давая мнимого шанса на побег. Она в ловушке. В той, куда умудрилась попасть ещё давно, но не обратить на этого никакого внимания. Что ж, теперь пожинай плоды своей безответственности. — Эти люди обречены, — шепчет Сид на ухо, заправляя прядь её волос, упавших на лицо. — Вот, что неверие делает с грешниками. Вот, что случается, когда ты не принимаешь руки Отца, что он так великодушно протягивает тебе. Этого ты хочешь? Джоан молчит. — Скажи, этого?! — Нет, — еле слышно выдыхает она, чувствуя, как её нежно гладят по голове. Вера обходит, вновь останавливаясь перед ней, закрывая весь обзор. Будто там ничего нет. Будто всё до сих пор мирно. — Тогда почему ты не хочешь поверить и принять себя? — спрашивает она, склоняя голову к плечу. — Скажи, ангел мой, ты веришь в меня? — сил на слова нет, поэтому Грин глупо кивает. — И я поверю в тебя, но ты должна сделать кое-что для меня. Джоан вновь кивает, и Вера улыбается, делая шаг навстречу. Протягивает к ней руки, закрывая глаза. Она слышит её звонкий смех, а после больше не ощущает под ногами травы. Теперь она стоит на тёплом шершавом камне. — Просто прыгни. Она открывает глаза, давя в себе желание отшатнуться. Стоять на самом краю обрыва не самое приятное, что ты можешь увидеть в этой жизни. Джоан оглядывается, но Веры нигде нет. Зато теперь она понимает, где именно находится. Статуя Отца, что была уничтожена её руками, вновь цела и величественна. Она стоит прямо на раскрытой книге, имея возможность видеть на много-много километров вперёд. Прыгнуть? Безумие чистой воды. Грин хочется обхватить себя руками и уйти, но нечто внутри натягивается в ней, не пуская. В мыслях посеян раздор. Она опускает взгляд на ноги, видя, что её ступни покрыты свежей кровью, что оставляет следы на белом камне. Всего лишь прыгнуть, такая мелочь. Она делает шаг вперёд, замирая, чуть покачиваясь от пронзительного ветра. Здесь не слишком уж и тепло. Нужно лишь верить. Джоан закрывает глаза и делает шаг в пропасть. В бункере неимоверно тихо. Она лежит с широко открытыми глазами, изучая взглядом тёмное пространство. Двигаться не может, будто все её кости раздроблены на миллион осколков, что никогда не соберутся воедино. Парализована. Единственное, что Джоан может, так это тяжело дышать и пытаться придти в норму, но ничего не получается. От бессилия хочется плакать. Кошмары добивают. Неимоверно красочные и реалистичные, они давят не хуже гробовой плиты. Иногда ей кажется, что всего этого она не заслуживает. Её же разум играет с ней на добивание. Непонятно, что сломается раньше, но Джоан делает крупную ставку на собственную психику. Безысходность накрывает волнами. Не сдержавшись, она закрывает глаза и тихо плачет. Слёзы катятся и катятся по щекам до тех пор, пока Грин не начинает ощущать руки и ноги. Осторожно садится, сжимая пальцы, не веря в то, что отпустило. Господи, если ты всё же есть, за что ей это всё? Джоан больше не ощущает подавляющей тоски, но успокоиться не может. Это не истерика, её не трясёт, но в груди что-то натужно скрипит и надламывается. Она запускает пальцы в волосы, туго стянутые на затылке в хвост. Ловит себя на далёкой, но удивительно чёткой мысли: ей нужен Отец. Прямо сейчас. Чтобы сидел рядом, чтобы обнимал, чтобы напевал свою грёбаную песню. Нет. Нетнетнетнет. Джоан сжимается от одного осознания, а в следующую секунду обнаруживает себя идущей по полутёмным коридорам на подрагивающих ногах, хватаясь ладонью за стену. Доходит до дверного проёма, заглядывая внутрь. В комнате Джозефа свет горит чуть ярче, отчего она щурится, замирая в нерешительности. Что она творит? Куда пришла? А главное: к кому?! Совсем рехнулась. Но она не уходит. Сердце всё ещё трепещет в груди загнанной птахой, а мысли о кошмаре так свежи, что вернись она обратно в кровать, то обязательно вновь окунётся в этот ужас. А ей не хочется. Джозеф спит спокойно на животе, размеренно дыша. Ей хочется разбудить его, обратить на себя внимание, но нет. Шаг назад даётся сложнее, чем что-либо иное. Словно она не просто возвращается в комнату, а собирается в клетку с разъярённым гризли. Но так нужно. Кому? Её гордости. Нельзя искать утешения у врага. Нельзя. Сопротивленцы, узнай о таком, убили бы на месте. Только вот их убило раньше. — Дитя, — Джозеф зовёт неожиданно, заставляя замереть и взглянуть в его сторону, — что-то случилось? Опять мучают кошмары? Грин закусывает нижнюю губу, смотрит так жалобно, но не кивает. Не признаёт собственной слабости, даже в такой ситуации. — Иди сюда, — вздыхает мужчина, двигаясь в сторону, приподнимая край одеяла. — Ну же, не упрямься. Тебе плохо, я понимаю. Он говорит тихо и размеренно, как дрессировщики, что стремятся успокоить напуганных животных. Джоан отрицательно мотает головой, но в разрез своим же действиям идёт вперёд. Шаг. Ещё один. И ещё. Она ныряет под одеяло, замирая. И не дышит практически, прислушиваясь. Ожидает непонятно чего, то ли удара, то ли насмешки. Только вот Джозеф не спешит с этим. Он двигается ещё немного назад, пока не упирается спиной в стену, пристально смотря в ответ. Но Джоан больше не нужны слова. С готовностью она двигается навстречу, пока голова не касается края подушки. Только после этого позволяет себе расслабиться и закрыть глаза, вдыхая знакомый запах металла. Спокойно. — Не расскажешь, что снилось? — тихо спрашивает Отец. — Вера, — ёмко отвечает она, утыкаясь носом в подушку. — И прыжок. В ответ молчание. Джоан плевать на их разговор. Теперь-то она понимает, насколько сильно хочет спать. С Джозефом не страшно. И ей бы стоило зацепиться за эту мысль и обдумать, но так не хочется. Единственное, на что она способна сейчас, так это, наконец, спокойно уснуть. Мужской голос кажется ей чем-то нереальным в этой тёплой неге. — И ты прыгнула? — Да, — тянет Джоан, не зная, говорит она это во сне или в реальности. Остаток ночи кошмары не снятся. Утром же Грин позорно сбегает, пока Отец спит. Ей не хочется думать о ночном поступке, просто не хочется. Если она начнёт это анализировать и разбирать до тошноты, то точно чокнется. Нет, спасибо. На автомате Джоан идёт в ванну, приводит себя в порядок, после переодевается в новую одежду и идёт на кухню за едой. Ест вдумчиво, уставившись в одну точку. В голове изумительно пусто. Складывается ощущение, что у неё оттуда все мысли вытянули, оставив после себя звонкое ничего. Но так даже лучше. Когда же на пороге появляется помятый Джозеф, она мгновенно подскакивает на ноги и уходит прочь. Не бежит, не нужно этой грязи, просто гордо удаляется, потому что уже доела. Отец, что удивительно, не говорит ни слова, но его внимательный взгляд ничего не скрывает. В комнате, усевшись за книгой, Джоан позволяет себе немного вспомнить сегодняшнее пробуждение. То, как она трогательно прижималась к мужскому телу, уткнувшись лбом в оголённый бок, и то, как мужская рука покровительственно лежала на её плече, словно закрывая от остального мира. Нужно просто делать вид, что всё в порядке. В последнее время она мастер по этому. Просто. Ничего. Не. Произошло. Грин кивает самой себе, хотя не уверена уже ни в чём. Чёртовы кошмары, чёртов лидер сектантов.

День 9

Всё спокойно. Грин вновь просыпается от кошмаров, но на этот раз без желания сбежать из собственной комнаты куда подальше. Она делает дыхательную гимнастику, зарядку, принимает контрастный душ, упираясь лбом в кабинку, прикрыв глаза. Позволяет холодным каплям стекать по голому телу, пока окончательно не замерзает. На кухню не идёт. Джоан не нужно есть три раза в день, чтобы чувствовать себя прекрасно. Вместо этого она направляется на нижние этажи. Там свет не работает автоматически, здесь можно ощутить себя в одиночестве. Она так и поступает, выбирая самое дальнее помещение, регулируя яркость, прежде чем опуститься в угол прямо на пол, откинувшись на стенку. В руках не хватает сигареты, но пачки нигде нет. Ни в комнате, ни в остальных шкафах. Словно Джозеф вычистил всё, что было. И пива больше нет. У них холодильник больше не подключен к питанию. Отключили буквально вчера, когда последние фрукты были съедены. В тот момент Джоан ощущала такую острую тоску, будто последняя ниточка, хоть как-то связывающая с бывшим владельцем бункера, оборвалась. Вера в кошмарах больше не приходит, но незримо присутствует. Вокруг постоянно растут цветы. Стоит лишь ей закрыть глаза, как они прорастают прямо под веками, впиваясь листьями в белки. Но страшнее всего не это, а навязчивая мелодия, что с каждой ночью звучит всё сильнее. Пока она еле слышна, но Грин уверена, пара ночей, и она оглохнет от громкости. Здесь её находит Отец примерно часа через три. Качает головой, протягивает руку для помощи, но Джоан уже привычно не обращает на неё внимания. Пусть между ними и официальный мир, но это не значит, что она резко поменяет своё мнение и начнёт быть, гм, дружелюбной. — Бог противится гордым, — недобро хмыкает он. — Мне кажется, что я ему давно опротивела, — устало вздыхает Грин, оборачиваясь к Джозефу. — Взгляни на меня, я себе уже противна. Эти кошмары убивают. — Это твой личный путь искупления, — возражает Джозеф, — Он испытывает тебя, проверяет, достойна ли пройти через Врата Эдема. — Если за это нужно платить такую высокую цену, то я хочу сгореть в Аду. Джоан устаёт быстро. Сил спорить нет, поэтому она просто уходит, оставляя слова висеть в воздухе не пролившимся дождём. Она ни капли не сожалеет о сказанном, потому что поздно сожалеть. Какой смысл переживать ещё и о неосторожно брошенных фразах, когда жизнь превращается в сущий пиздец? Вот именно, что никакого.

День 10

Её накрывает апатия. Привет, апатия, это Джоан, проходи, располагайся. Джозеф пытается быть милым и учтивым, но после срывается, выкручивает ей запястья, толкает к стене, бьёт кулаком рядом с головой, смотря так яростно. Чёртов грешник. Она сухо смеётся в ответ, что, похоже, раздражает его лишь сильней. Ну, и пожалуйста. Когда ей плевать на себя, то и на других плевать. Отца понять можно. Джоан словесно бьёт по самому больному, не задумываясь о последствиях. Бьёт наотмашь, не жалея ни о чём. Их правила трещат по швам. Сид пока ещё мудак, Грин далека от примирения, как никогда раньше. Слова песни, что играет в кошмарах, становятся разборчивее. К своему ужасу она слышит в ней искорёженное «only you».

День 11

— Ты не веришь мне! — истерично кричит Вера, заламывая руки. Её лицо выражает боль напополам с гневом. — Ты не веришь ему! Почему? Почему ты так слепа?! Я не понимаю, разве тебе мало того, что ты увидела? Разве мало того, что услышала? Джоан баюкает в руках отрубленную голову шерифа. Её знобит, губы дрожат, в глазах застывшие слёзы. Младшая Сид нависает, подобно гильотине, что блестит лезвием в лучах полуденного солнца. Их окружают цветы и тела. Изуродованные тела, в которых копошатся так горячо любимые Верой ангелы. У них руки по локоть в крови, они перебирают чужие кишки, что-то несвязно рыча. Наверное, её должно тошнить. Но проблема в том, что её давно вырвало всем, чем можно было. Теперь Джоан просто плохо. Тёмные волосы сосульками свисают вниз, вымазанные в подсохшей крови. Как и её белоснежное платье. — Скажи мне, милая, — Вестница падает перед ней на колени, хватая за руку, заставляя поднять голову и взглянуть в ответ, — почему ты так ненасытна? Отец милостив ко всем своим детям, он спас меня, спасёт и тебя. Только позволь ему. Позволь, и всё изменится. Грин качает головой, не пытаясь освободиться от чужой хватки. — Разве то, что он сделал с тобой, можно назвать спасением? — тихо спрашивает она. Вера отшатывается назад, смотря с нескрываемым ужасом. На глазах её образ рассыпается, превращаясь в нечто неизвестное. Джоан прижимает голову шерифа к себе. Нет, она не свихнётся с ума, не сейчас. Всё потому, что она уже псих. Как и они все. — Ты не понимаешь, что говоришь! — Я верю в то, что говорю, не это ли главное? Кошмар не страшен. Больше нет. Грин привыкает к виду крови и телам, привыкает к металлическому запаху и вкусу, привыкает, кажется, ко всему. Она плетётся на кухню и заваривает себе чай. Пьёт медленно, положив порядком пяти ложек сахара, только вот вкус вовсе не чувствует. После уже привычно идёт делать зарядку, в душ, за книги. Дни такие однотипные, но это уже не возмущает. Джоан немного оживает часов через пять-шесть, когда ловит себя на том, что больше не читает, а смотрит в дверной проём, прислушиваясь к звукам. Но ничего не слышит. Отца нет. Это настораживает, и она всё же откладывает книгу, направившись к нему в комнату. Просто посмотрит и всё. Ничего большего. Джозеф обнаруживается сразу. Лежит на кровати лицом к стене. Грин замирает у входа, не зная, что делать. Может, он просто спит? Вряд ли. За столько дней, проведённых вместе, она впервые видит, чтобы он так долго спал. Мнётся при входе ещё минуты две для разнообразия, а после всё же делает шаг внутрь. — Эй, ты жив? — у Джоан хриплый голос, она даже сама чуть пугается того, как он звучит в тишине, только вот мужчина никак не реагирует. — Ты ведь не мог откинуться, правда? Не при таких обстоятельствах. Она делает ещё несколько шагов, останавливаясь рядом с кроватью. Что нужно делать в таких ситуациях? Джозеф завёрнут в одеяло и сжимается, словно стараясь стать меньше. Его почти жалко, но она тут же гонит мысли прочь. — М-м-м, слушай, скажи, что всё нормально, и я уйду, — просит она, хотя понимает, что что-то не так. — Джозеф? Джоан всё же прикасается пальцами к его плечу, чуть толкая. Но не получает никакого отклика. Что ж, удивительно. Окей, если он хотел заставить её немного понервничать, то у него это выходит восхитительно. — Это не смешно, если что, — уже не так уверенно предупреждает Грин, наклоняясь вперёд, положив ладонь на широкий лоб. — Блять, да у тебя жар! Супер, вот к такому её жизнь точно не готовила. Заперта в бункере с главой секты, который, к тому же, ещё теперь и болеет. Кто-нибудь может придумать шутку лучше? Уж точно не она.