Монстр напротив

День 11

Отца знобит. Джоан добросовестно меряет ему температуру градусником, найденным в аптечке. Тот показывает порядком 38,3, и она просто притаскивает ему своё одеяло, накрывая сверху, сама устраиваясь на облюбованном стуле. И что дальше? Ей до этого врачом подрабатывать не приходилось, как поступать в подобных ситуациях, она представляла крайне смутно. Нужно ли дать жаропонижающее? Определённо нет, температура ещё не так высока, чтобы бить тревогу и хвататься за волосы. Но чем дольше она смотрит на мужчину, тем больше понимает, что тому хреново. Джозеф всё это время спит, свернувшись чуть ли не калачиком. Ей его почти по-человечески жалко. Сама знает, какого это — болеть. Всё тело ломит, сводит судорогой и тяжестью… Отвратительные ощущения. Джоан известно, что при высокой температуре нельзя укрываться двадцатью одеялами, потому что от этого обычно становится хуже. Мешаете организму самостоятельно охлаждаться и бла-бла-бла. Но ведь у них одеяла тонкие, в бункере поддерживается приемлемая температура, и она не думает, что мужчине станет хуже. Или станет? Господи, Грин устало трёт глаза, шумно вздыхая. Вот кем-кем, а нянькой сектанту она уж точно не нанималась. Не в силах усидеть на месте, она вновь поднимается на ноги и подходит к постели, чтобы потрогать лоб. Всё такой же горячий и мокрый от пота. Нужно протереть. Джоан старается не задумываться над своими действиями. Сейчас перед ней лежит не лидер Врат Эдема, а просто больной человек, которому нужна помощь. Он ведь ей помогал? Помогал. Пусть и в своих соображениях, но всё же. Теперь её очередь. Гордость можно и в задницу запихнуть на пару дней. Так и решив, она отворачивается, собираясь свалить в ванную комнату, но её ловят за руку. Признаться, это немного неожиданно. Джоан разворачивается, наткнувшись на помутнённые болезнью голубые глаза, что сейчас смотрят без привычных ей эмоций всепонимания и возвышенности. — Воды. — Молитвы больше не помогают? — хмыкает она, выдёргивая руку и выходя из комнаты. Да, именно на кухню. Да, за стаканом воды. Возвращается назад быстро, опускаясь на постель рядом с Отцом, просовывая левую руку ему под голову, чуть приподнимая, поднося стакан к губам. Если Джозеф и удивлён, то сил показывать это у него точно нет. Он жадно пьёт большими глотками, вновь откидываясь на подушку и прикрывая глаза. — Благодарю, дитя. — Не за что, Отче, — иронично отвечает Джоан, поднимаясь. Так, что она там думала? Ах, точно, ванная. Грин отставляет пустой стакан на стол, устремившись в ванну. Там находит чистую тряпку в одном из ящиков, промывает её в воде, возвращаясь обратно. И вновь присаживается рядом с Отцом, сосредоточено протирая его лицо. Широкий лоб, впалые щёки, тонкие губы и подбородок. Делает всё тщательно, ловя себя на мысли, что она разглядывает его слишком пристально, словно стремясь запомнить до мельчайший подробностей. Если так подумать, то в Джозефе присутствует некая изюминка. Именно в его внешности. Он не то чтобы красивый, но по-особенному притягательный. Джоан хорошо знает такой тип мужчин. Симпатичная мордашка вкупе с ослепительной харизмой делают своё дело, заставляя впечатлительных представительниц женского пола чуть ли не слюни пускать. Таких даже возраст не портит, а лишь украшает. О, правильно, Джоан, давай ещё любуйся тушкой бывшего врага в полуобморочном состоянии. Самое то для тебя. Может, сказывается воздержание? Нет, ну, а что? На мужчин оно вполне действует, почему на неё не может? У неё парень последний раз был года два назад. Тот самый, что сделал предложение, от которого она отказалась. Неловко было, но что поделать. У Джоан тогда на первом месте стояла карьера и желание подняться как можно выше. А Гэрри был не тем парнем, с которым она была готова родить парочку детишек и стирать трусы по выходным. Но тут-то ей этого не грозит. Что удивительно, Джозеф не чуждается работы, поэтому трусы себе стирает сам. Как и всё остальное. Джоан восхищена. Почти мужчина её мечты, только убрать бы черту религиозного мудозвона, так вообще хоть сейчас паковать и под венец… ха. О чём только мысли не идут, когда начинаешь с ума сходить. Тут вроде болеет не она, но вот бред отчего-то лезет только в её голову. — Знаешь, думаю, мне моё сострадание аукнется ещё, — хмуро заключает она, откидывая одеяло, чтобы протереть мужскую грудь. У Джозефа была привычка спать без верха. Мол, любуйся моими грехами и татуировками, я не стесняюсь показывать это всем. — Как ты вообще умудрился заболеть? — И будьте добры друг к другу, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог прощает вас, — хрипло отзывается Джозеф, приоткрыв глаза. Грин от неожиданности аж замирает, будто он её за чем-то неприличным застаёт. — Знаешь, это похвально, — ошарашено выдаёт она, — такая преданность делу. Даже в подобном состоянии ты умудряешься думать о религии, я восхищена. — Приму, как комплимент, если позволишь, — Отец растягивает сухие губы в загадочной полуулыбке. — Делай, как знаешь, — окей, она всё ещё немного шокирована, но не настолько, чтобы резко отпрыгнуть куда подальше и умотать восвояси, строя из себя гордую сучку. — Как ты себя чувствуешь? — Голова болит, тело тяжёлое, холодно, — вдумчиво перечисляет Джозеф. — Это испытание Божие. Он хочет закалить тело и дух мой, чтобы после я возродился обновлённым. Джоан закатывает глаза, спуская тряпку на живот, продолжая нехитрое дело. Отца бьёт дрожь, но так ему и надо. Испытание это, видите ли, ага, как же. А она тут так, дух бесплотный, поставленный следить и, если что, на мозги капать. Или не дух, а демон какой-нибудь, сбивающий с пути истинного. О, последнее сравнение Сиду точно бы понравилось. — Ну, если у тебя такие интересные отношения с Богом, то, может, я не буду лезть? Вы и без меня неплохо справляетесь. Поваляешься пару деньков с жаром, зато сто процентов пройдёшь своё испытание, — предлагает Грин, ей не отвечают, но смотрят очень выразительно. — Ладно-ладно, поняла, дай угадаю: это испытание не только твоё, но и моё. Перед Господом мы теперь как одно целое, ты укрепляешь дух, а я попутно смиряю гордыню? — Приятно видеть твоё понимание. — Знаешь, это не так уж и сложно, когда ты мне почти две недели загоняешь одно и тоже, — ворчливо откликается Джоан, водя тряпкой ещё ниже, пока не ощущает тяжёлую пряжку ремня. Не успевая толком обдумать произошедшее, она мгновенно отдёргивает руку, поднимаясь на ноги. Конечно, спустя пару секунд доходит, что сделала она это зря, поступила очень по-детски, будто ей не двадцать пять, а шестнадцать, и в каждом слове окружающих она видит пошлый подтекст. Пр-рекрасно. — Ну, ты, это, полежи пока так, подсохнешь, можешь накрыться, — говорит Грин, старательно смотря куда угодно, но не в глаза мужчине. — А я чай тебе сделаю. И она вновь уходит на кухню, где терпеливо кипятит воду, упираясь бедром о стол и скрещивая руки на груди. Мысли перекатываются в голове, подобно старому механизму, который давно не смазывали заботливой рукой. Только проблема была в том, что все думы сконцентрированы точно на одном человеке, и Джоан нравится это в меньшей степени. Как говорила её коллега по работе, сидящая с ней за одним столом при разборке досье: «Понимаешь, Джонни, такое дело, что люди все очень помешаны на сексе, даже те, о ком так и не скажешь. Так вот, запри в комнате мужчину и женщину, и они обязательно потрахаются. Тут дело времени». Грин на такие заявления неоднозначно пожимала плечами и не отвечала, хотя бы потому, что тема обсуждения казалась ей, ну, не совсем уютной. Особенно когда с другой стороны Гэрри постоянно лез под руку и предлагал запереться в ближайшей комнате, так, ради эксперимента. И, что уж тут скрывать, один раз они всё же заперлись. Идея, выдвинутая коллегой, сработала отлично. Только непонятно, какого хрена Джоан решила вспомнить о ней именно сейчас? Свист чайника нарушает раздумья, отвлекая на рутинную работу. Грин наливает в стакан немного кипятка, наводит чай и разбавляет его холодной кипяченой водой. Подносит к губам, чуть-чуть отпивая. Не сладкий, но терпкий, самое то. Горячее ведь больным с температурой давать нельзя, насколько она помнит. В комнату возвращается бесшумно, но Джозеф не спит. Почти привычно она помогает ему попить, после, так уж и быть, подталкивает одеяло, и возвращается к месту бдения, к стулу. Отец, порывавшийся начать разговор, отчего-то этого не делает, а вскоре и вовсе проваливается в неспокойный сон. И Грин позволяет себе откинуться на спинку, прикрыв глаза, утягиваемая в дремоту. Только вот просыпается она очень быстро, а всё из-за шума. Слышатся звуки разбитого стекла. Джоан вскакивает мгновенно, быстро оглядываясь. Удостоверившись, что обстановка спокойная, позволяет себе немного выдохнуть, и уже недовольно сощуриться. Отец стоит недалеко, пошатываясь и держась рукой за стол. Стакан с недопитым чаем лежит перед ним на полу. Если бы Джозеф умел сожалеть, то она бы подумала, что конкретно сейчас ему очень и очень жаль. Но нет. — А ты лёгких путей не ищешь, верно? — хмыкает она, подходя ближе, подлезая под руку, взваливая часть мужского веса на себя. — Есть дела, что не касаются ушей юных леди… — В туалет? — понимающе спрашивает Джоан, а в ответ многозначительная тишина. — В туалет. Пошли. — Знаешь, я понимаю, что тебе пришлось пройти через многие испытания, чтобы придти к тому, что есть сейчас. Но не стоит забывать, что ты в первую очередь девушка, и таких скверных слов не должно быть в твоей голове, — поучительно отчитывает её Отец. Если совместить это с тем, что его нещадно ведёт, и он почти висит на ней, то ей даже реагировать не хочется. — Хочешь верь, хочешь нет, но ты единственный, кто та-ак сильно беспокоится о моём воспитании, — не злобно усмехается она, качая головой. — А как же родители? — Джозеф интересуется вежливо. По крайней мере, очень старательно, чтобы его голос был учтив. Джоан, по правде, говорить не особо хочет на эту тему, но после думает, что терять уже нечего. Не умрёт же, если немного приоткроет завесу прошлого. К тому же, скелетов в шкафу у неё никогда не было. Обычное детство, обычная семья, всё запредельно обычное и нудное.  — Мои родители дали мне многое, но они были теми людьми, что выгоняют своих детей из дома после двадцати одного года. Мол, посидел на нашей шее и хватит, пора расправить пёрышки и двигаться дальше самостоятельно. И я понимаю, что они правы, но порой так не хватало их поддержки. Хотя бы чисто на словах. — Ты была единственным ребёнком в семье? — М-м, у меня была старшая сестра, — уклончиво отвечает Грин, останавливаясь, чтобы поддеть ногой дверь, открывая. — Но с ней мы не слишком уж дружили, эти дурацкие отношения между сёстрами, когда кто-то из вас в глазах родителей лучше, а второй недостаточно. Как можно догадаться, этим недостаточно была я. Очень предсказуемо, на самом деле. Неожиданно Отец начинает оседать, и Джоан приходится заткнуться и прогнуться под его весом, что полностью обрушивается на её плечи. Он, что, в обморок упал? Она мгновенно делает несколько шагов назад, приваливая мужчину к стене, подпирая своим телом, не давая съехать на пол. — Н-да, Отче, такой вы себе слушатель, я вам тут исповедоваться, может, пытаюсь, а вы в обморок падаете, — неодобрительно хмыкает она, качая головой. — Извини, — коротко выдыхает Джозеф. Он всё ещё в сознании, но дышит тяжело и глаза полностью закрыты. — Может, ты в бутылочку дела сделаешь? Я правда отвернусь. — Джоан, — недовольно начинает он. — Хорошо, извини, — примирительно вздыхает она, подводя его к кабинке с туалетом, заводя внутрь. — Эм, мне постоять рядом? Помочь - не помогу, но если что вдруг... — За дверью. — А если опять упадёшь? — Ради всего святого, Джоан! Не, ну раз ради всего святого, то пожалуйста. Она вздыхает и выходит, прикрывая за собой дверь. Пока Отец мужественно справляется самостоятельно, Грин идёт к раковине, умываясь. Она сама выглядит, как жертва насилия и бессонных ночей. Отличная из них парочка. Непонятно, что прикончит их раньше — ограниченность запасов в бункере или они сами. Ну, с тем, что есть сейчас, отчего-то склонность ко второму варианту выигрывает, но ведь всё ещё может измениться до неузнаваемости. Из кабинки Джозеф выходит через минуту, пошатываясь, но неимоверно гордо проходит мимо, моя руки и умываясь. Делая вид, что не наблюдает за ним, Джоан всё же постоянно косится на мужскую фигуру, поэтому вовремя замечает момент, когда лимит сил Отца исчерпывает себя, и тот вновь пошатывается, но на этот раз в разы сильнее. Почти привычно она подставляет плечо, и они возвращаются обратно в комнату. Уложив его на кровать, Грин набрасывает сверху одеяло, прежде чем отойти назад. Теперь ей нужно разобраться с осколками и чаем. Уборка занимает ещё минут двадцать, в течение которых она успевает сильно порезать палец и окропить полы кровью. Жаль, что не святой. Под конец ей просто настолько на всё плевать, что словами не передать. Она оставляет Отца наедине с мыслями, сваливая к себе. Долго без дела не сидит, разворошив собственную постель полностью. Стягивает тяжеленный матрац на пол, хватается за края, утаскивая в комнату Джозефа. От усердия аж кончик языка прикусывает, напрягая мышцы. Они у неё хоть и крепкие, но всё равно сложновато. — Будешь спать со мной? — Отец поворачивается набок, наблюдая за её потугами. С шумом и руганью Джоан всё же дотягивает матрац до средины, бросив его неподалёку от кровати. — Не прощу себе, если ты умрёшь от обычной болезни, — хмыкает она в ответ, поправляя постельное бельё, расправляя одеяло. — Так что тебе придётся потерпеть моё общество некоторое время. — Я совсем не против твоего общества, — перебивает её Отец. Джоан замирает, но не оборачивается. В груди слабо-слабо расцветает что-то напоминающее некую симпатию. Пока она ещё мала и хрупка, но уже есть. И она почти тронута искренностью, прозвучавшей в его словах. — Рада за тебя, потому что я тут дня на три, — бурчит она, заваливаясь на матрац, открывая книжку, что тащила вместе со всем остальным. На некоторое время помещение погружается в тишину. Джоан читает, старательно не смотря в сторону Отца. Тот, кажется, и вовсе спит. Она неспешно листает страницу за страницей, пока освещение в бункере не начинает плавно затухать, информируя о том, что двенадцать часов бодрствования подходят к концу, пора бы спать. Поднимаясь на ноги, кидает быстрый взгляд в сторону постели, уходя. Переодевается быстро, после совершая обход. Поднимается к двери, проверяет её на герметичность, далее вниз по этажам, наблюдение за счётчиками, проверка утечек или неполадок. Но, нет, всё в порядке. Джоан возвращается обратно, когда в бункере свет почти нигде не горит. Бесшумно нырнув под одеяло, она сладко зевает и устраивается поудобнее. Засыпает тихо, мысленно твердя: «без кошмаров, без кошмаров, без кошмаров». Теперь-то Бог её молитвы точно слышит. Ночью Отцу становится ещё хуже. Он весь горит, хрипит и, похоже, смутно отдаёт себе отчёт в происходящем. Грин, сонная и злая, стоит над ним с градусником, мокрой тряпкой и таблетками. Температура зашкаливает до 39,9. В этот момент она искренне ненавидит Джозефа, пихает ему в рот таблетку жаропонижающего, помогает запить водой, а после дежурит рядом, меряя температуру через каждые полчаса. Пару раз она ложится на матрац, почти засыпая, но беспокойные метания мужчины делают своё дело. В конечном итоге, Джоан просто садится рядом на кровать и что-то тихо начинает ему рассказывать. Вначале поступает так, когда меряет температуру в третий раз, замечая, что Отец несколько успокаивается, слыша чужой голос. После же говорит постоянно. Ей-то несложно. Температура спадает до 38,6, но это что-то ни капли не успокаивает. К тому же Джозеф начинает что-то бормотать себе под нос. Бессвязно, но чем дальше, тем больше она начинает понимать. Единственное слово, что он повторяет: «прости». — Прости. Джоан, которая уже лежит рядом с ним на самом краю, наплевав на поставленные самой же себе рамки, подпирает голову рукой и широко зевает, интересуясь: — За что? — ответа особо не ждёт, но получает. — Я убил её, убил. Так велел Господь, это было Его испытание, но мне так жаль. — Её? — Свою дочь. Перед глазами тут же проносится тот разговор. Она, истощённая, в клетке на территории Джейкоба, и Джозеф, что протягивает к ней руки и говорит. Вкрадчиво, размеренно, спокойно. О своей прошлой семье, о ребёнке, которого убил собственными руками, потому что так нужно было. «Нет, чёртов ублюдок, не потому что так кому-то нужно было, а потому, что ты испугался, трус». В тот момент в голове Джоан крутятся именно такие мысли. Тогда образ Отца впервые пошатывается в её голове. Не лидер, а трус. После освобождения Грин ещё много раз возвращается к этому разговору, вспоминает, перебирает дословно каждую фразу, но так и не находит повода думать иначе. Трус, прикрывающийся Богом, всегда остаётся трусом. — Ты поступил как трус, но этого уже не изменишь, — хмыкает она, — остаётся смириться. — Джоан, та, кто убила мою вторую семью, она должна заплатить, — неожиданно чётко говорит Джозеф. И если бы она не видела, как закрыты его глаза и не чувствовала жар его тела, то подумала бы, что он в себе. — Но я не могу её убить, она всё, что у меня есть. Без неё я вновь буду один перед Его ликом. — Джоан та, кто просто хотела спасти своих друзей, — возмущённо шепчет она, негодуя. Мало ей от вменяемого Отца придирки слушать, так тут ещё и бред посвящён полностью ей. — Если бы не ваша секта, то ничего бы не случилось. Скажи, почему ты не убил помощницу до того, как она убила твою семью? Вот теперь ей даже интересно становится. Джозеф молчит некоторое время, и ей кажется, что он просто отключился, но ошибается. — Я хотел защитить её. Ответ в большей степени неожиданный. Джоан даже дыхание задерживает, изумлённо всматриваясь в осунувшееся лицо Отца, что лежит в нескольких жалких сантиметров от неё. — От кого? — От самой себя, — он чуть молчит, прибавляя уже еле слышно. — От остальных. Остаток ночи проходит относительно спокойно. Температура у Джозефа скачет, но таблетка действует, и выше 38,4 она больше не поднимается. Джоан, менявшая ему компресс и обтирающая порядком десяти раз, валится с ног от усталости. Она даже до своего матраца не добирается, отключившись прямо в кровати мужчины, лёжа на самом краю, подложив ладонь под щёку. Сны не вспыхивают ярким салютом перед глазами. Они невнятные и серые, размазанные тонким слоем по сознанию, не желая отпечатываться для запоминания. Кошмары не приходят, им просто нет места. Истощение голодным зверем устраивается посредине, рыча на каждого, кто смеет тревожить его покой. Это немногое время спокойствия Джоан использует по максимуму, стараясь выспаться за пару часов на несколько дней вперёд.

День 12

Пробуждение даётся очень сложно. Она чувствует себя так прекрасно, укутанная в одеяло и на мягкой подушке. Вокруг тихо и спокойно. Джоан зарывается носом в подушку, двигается ближе вправо, буквально вжимаясь в нечто тёплое. Это что-то размеренно дышит, пахнет потом и мягко поглаживает её по волосам. От этих действий она лишь сильнее жмурится и не желает просыпаться. Осознание приходит неспешно, ступая мягкими лапами по границе сна и реальности, привередливо оглядываясь. И с сожалением Джоан понимает, что спать больше не хочет. А если быть точнее, то не может. От осознания этого хочется заплакать, но она лишь некоторое время лежит с закрытыми глазами, наслаждаясь массажем головы, а после всё же вынуждает себя открыть глаза. Первое, что она видит — мужская грудь. Очень близко. Настолько, что подвинься она ещё немного правее, так точно впечатается в неё лицом. Второе — это то, что Джозеф не спит, а лежит на боку, и то, куда она утыкалась носом, вовсе не подушка. Это его правая рука. Левую же он положил на её плечо, перебирая волосы. У него очень глубокий взгляд. Он смотрит прямо на неё, но в тоже время куда-то сквозь. Слишком увлечён собственными мыслями, слишком погружён в себя, чтобы видеть всё остальное. Именно поэтому Джоан не шевелится и дышит тихо-тихо, боясь потревожить. В её груди всё ещё клубится тепло и спокойствие. Гнев и гордость пока ещё спрятаны под старой скрипучей половицей далеко на чердаке, не показываются наружу, не стремятся вцепиться в глотку. — Доброе утро, — она облизывает сухие губы, не стремясь отодвинуться. Отец рассеяно моргает, наконец, фокусируя взгляд на ней. Смотрит внимательно, словно вспоминает обо всем, что успело произойти за вчерашний день и сегодняшнюю ночь. А после мягко улыбается. — Как спалось? Первое, что он спрашивает. Без расшаркивания и ненужной вежливости. Впервые за всё время Джоан осознаёт, что это преследует её с момента, когда впервые появляются кошмары. «Как спалось?». «Что тебе снилось?». «Не хочешь рассказать о дурных снах?». Раздражающие, на первый взгляд, вопросы, носящие в себе заботу. Может и поддельную, может и специально направленную, но заботу. О ней ещё никто так не заботился. Не последние четыре года. — Отлично, — она позволяет слабой улыбке расцвести на губах. Всего на секунду, но голубые глаза напротив смягчаются. Всего на секунду ей кажется, что всё не так плохо, как может быть. — А тебе? Ночью температура поднялась, озноб... галлюцинации были. — Я говорил что-то лишнее? — Отец мгновенно напрягается. Словно он на допросе у палача, что пытается вытянуть из него информацию любыми удобными средствами. Даже самыми отвратительными. — Если так, то забудь, оно неважно. Бог дал — Бог взял, думаю, твоя помощь мне больше не нужна. — Уверен? — Да, — тянет Джозеф, отводя взгляд в сторону. — Тебе ведь противно было со мной сидеть всё это время, верно? Я по твоим глазам вижу, они буквальное отражение твоей души… Джоан уже не слушает. В Джоан звенит обида. Она распространяется по венам расплавленным железом, выжигая всё то тепло, что урчало внутри. Подняться на ноги и уйти, вот, что она желает сделать сейчас. И делает. Не оглядывается назад, пока поправляет задравшуюся футболку и спальные штаны. Зябко ведёт плечами, давя очередной зевок. Скользкий взгляд, брошенный на матрац, остаётся безответным. Она не потащит его обратно, не сейчас. Желание уйти громко возрастает в стократ. Уйти и дверью хлопнуть для отдушины. Только вот проблема в том, что здесь нет двери. Поэтому Джоан решает просто уйти с гордо поднятой головой и не оборачиваться. Нахер это всё. И доброту тоже нахер. Лишь на пороге её догоняет глубокий голос: — Благодарю за заботу, дитя, ты уже становишься на путь истинный… это видно по твоим поступкам. — О, не за что, мне ведь на самом деле противно было, ты ведь всё сам видишь. — огрызается она, не давая ему договорить. Целый день она старательно избегает общества Джозефа, хотя знает, что тому по-прежнему плохо. Что он всё ещё болен и с высокой температурой, что ему нужна забота, но Бог дал — Бог взял, да? В ней играет детская обида. Она переступила через свои убеждения, провела с ним сутки, дежурила у постели, чтобы после получить «дальше я сам»? Нет уж. Джоан заслуживает большего! Она хотела услышать совершенно иные слова из уст Отца. Она желала услышать похвалу. Джоан вновь забирается по лестнице к главной двери, только без сигарет и пива. Последнего особенно не хватает. Она сидит, разглядывая шершавые ладони, прогоняя в голове невнятные мысли. Огромный поток невнятных мыслей, не река, а целое подводное океанское течение. Внутри неё столько монстров, прячутся где-то под толщей, притаившись на дне, слившись с песком и кораллами. Но самый главный из них уже давно на свободе. Он здесь, в бункере, рядом с ней. Ей хочется курить. Сильно хочется. Грин облизывает сухие губы раз за разом, думая о том, что если бы она умела делать самокрутку, то обязательно сделала бы. Это вообще слишком странные мысли. Несвойственные для неё. Но Хоуп меняет людей. Не убивала раньше? Будешь убивать здесь. Не пила много? Пустяки, возьми ещё стакан. Не курила? И это поправимо. Была уверена в том, что не способна симпатизировать всяким маньякам и искать их одобрения? Ничего страшного, и это наступит, нужно только немного подождать. И она реально ждёт, будто ей это так нужно. Но ей не нужно! Не нужен этот мнимый статус «выжившей». Не нужно спасение и бункер. Иногда Джоан кажется, что можно взять таблетки, глотнуть больше необходимого и просто уснуть. Но она тут же вспоминает все те случаи, когда это не срабатывало, и людей после нещадно рвало и плющило. И она отступает. Обвиняет Джозефа в трусости, хотя сама не лучше. Тому хоть хватает смелости признаться себе в этом и жить дальше с огромным пиздецом. А ей даже это сделать трудно. Иногда Джоан кажется, что она дура. И не просто дура, а именно с большой буквы. Полная и набитая. Тупая муха, что попала в сети здорового паука, но до сих пор пытается барахтаться и вырваться на свободу, хотя с каждым неосторожным движением увязает лишь сильнее. Жизнь полна дерьма. Если бы у неё сейчас была банка пива, то она бы вполне могла предаться философии жизни, но у неё нет ничего. Даже собственного самоуважения. Главное: себе не лгать. А Джоан поступает как последняя тварь. Лжёт себе и лжёт, думая, что этим самым кого-то спасает. Ага, спасает, только свои же заблуждения. Слова Джона звучат в голове громче остальных. Он, по сути, и запомнился ей ярче всех. Эдакий образ отпетого садиста, корни которого идут из самого детства. Она не видела в нём родственной души, но понимала изумительно чётко. Словно была знакома много-много лет. Младший Сид был единственным, кого она действительно слушала. Единственный, кому была готова сказать «да». Но он мёртв. И она вновь один на один с собственной тупостью и моральным уродством. Джоан облокачивается плечом о стену, прислонившись виском к холодной обшивке. Смотрит ничего не выражающим взглядом куда-то далеко-далеко вперёд. Совершенно не замечая, как больше не одинока. Джозеф пошатывается и выглядит отвратительно, подходит к ступеням, качает головой и присаживается внизу, к ней спиной. Не говорит ничего, даже не пытается. Разговоры им особо и не нужны. Как оказывается, молчать вместе куда уютнее, чем общаться. В тишине не нужно ничего доказывать и отстаивать, просто сиди и наслаждайся, варись в собственном соку. — Тебе никогда не бывает жаль за сказанное? — интересуется Джозеф. Он до сих пор сидит спиной, и это делает иллюзию того, что они до сих пор не разговаривают. — За то, что ты говоришь и жалишь людей, подобно гадюке? Твои пули убивают тела, а слова души. — Зато я говорю то, что думаю. — А честный и мыслит о честном, и твёрдо стоит во всём, что честно, — хмыкает Отец. — Скажи мне, дитя, ты честно мыслишь? — Можно быть честным со всеми, но не с собой. — Не честна с собой, не честна перед Господом. — Ох, как-нибудь переживу это, — Джоан кривит губы в улыбке, опуская взгляд на мужскую спину. Джозеф сидит неровно, подавшись чуть вперёд. Она чётко видит каждый его позвонок, рёбра, огромную татуировку и шрамы. Но шрамы — меньшее, что её пугает. У самой на душе их столько, что до сих пор удивительно, как её сердце не рвётся по частям. Физическая уродливость не то, чего стоит пугаться. Опаснее всего уродство моральное, а здесь Грин преуспевает, идя практически вровень с Отцом. — Как ты себя чувствуешь? — её голос тих, не смирён, всё ещё полон яда, но тих. — Лучше, благодарю за заботу. — Это не забота, просто, — она затыкается, пытаясь подобрать слова, которыми могла бы оправдаться. Не перед ним, перед собой, но не находит. Нечем ей оправдываться, она поступила так, потому что захотела. — Просто спасибо, — примирительно заключает Джозеф, нарушая затянувшуюся паузу. — Я помню, что мы говорили о твоей семье. Помню всё до единого слова, и готов продолжить. Дать ответ. — Не стоит, не заставляй меня жалеть о том, что рассказала тебе, — она морщится, вздыхая. — Не топи это в религии. — Я хотел лишь сказать, что это нормально. Желать семейной поддержки — нормально, недолюбливать сестру за то, что она лучше — нормально, закрываться и бежать от помощи — нормально, но ты уже взрослая, Джоан. Ты должна найти в себе силы и переступить через это. — И тогда я стану чуть ближе к тому, чтобы пройти через Врата Эдема? — иронично интересуется она, сверля его спину взглядом. Джозеф неожиданно оборачивается, и их глаза встречаются. Грин замирает, не ожидая подобного поворота. У Сида очень пронзительные глаза. Она думала об этом, думает и будет думать, наверное, до конца. Таких глаз не должно быть у лидера фанатиков, но они есть. — Тогда ты станешь чуть ближе к тому, чтобы понять саму себя. Ей хочется рассмеяться в ответ, но она понимает, что не может этого сделать. Не может, потому что уже начинает задумываться. Анализировать каждое его слово, каждый совет и осознавать, что Джозеф прав. Не всегда, но по большей части. Он говорит правильные вещи, пусть своим языком, пусть посредством религии, но реально правильные вещи. Порой Джоан кажется, что она заперта в бункере с психологом. Настолько точно Отец может зарыться в голову и хорошенько в ней покопаться, вытащить наружу потаённые страхи и секреты. Всё то, что она так тщательно хоронит в себе под толщей мнимой уверенности и стервозности. И это больно. Обнажать чувства и истинные мысли перед тем, кто так неоднозначен. Она не отвечает ничего, но на душе легчает. Прямо чувствуется, как груз падает с сердца, растворяясь в пыль. Надолго ли? Грин не знает, но сейчас она отстраняется от стены, поднимается на ноги и спускается вниз. Почти прыжками, приземляясь на пол, разворачиваясь к Отцу, что всё ещё сидит и, поддавшись некому порыву, протягивает ему ладонь. Джозеф смотрит на руку внимательно, не спеша взяться, и Джоан внезапно ощущает, что поступает где-то неправильно. Сколько раз она сама до этого отталкивала его руку? Пару раз точно было. Ничего удивительного, что он не хочет идти первый на попятную. Но мужчина удивляет. Его сухая рука обхватывает её, и Грин наблюдает за тем, как её маленькая ладошка буквально утопает в крепкой хватке. Она тянет его на себя, помогая подняться, а после чуть задерживает прикосновение, прислушиваясь к себе, но так и не находит отторжения. И это изумляет не хуже всего остального. В конце, Джоан всё же выдёргивает ладонь, отступая назад, ощущая, как загнанно бьётся сердце.