Монстр напротив

День 13

— Люди стремятся к саморазрушению. Когда у них нет человека, способного наставить их на путь истинный, указать дорогу к Вратам Эдема, то они теряются, ведут себя, подобно неопытным детям, что не способны толком ни на что. Джоан лежит на матраце, раскинув руки в стороны, блуждая ничего не выражающим взглядом по потолку. В бункере глубокая ночь, если верить системе освещения. По крайней мере, везде было настолько темно, что впору глаза выкалывать, всё равно не увидишь разницы. Об этом её попросил сам Джозеф. Температура делает его глаза чувствительными к яркому свету, поэтому лучше обойтись без него, пока они спят. Только вот сон не спешит принимать в мягкие объятья никого из них. Честно, она этому даже рада. Засыпая каждый раз, она ощущает себя чёртовым испытателем, что суёт руку в мешок с гадюками, надеясь вытащить оттуда безобидного ужа. Ей, по большей части, не везёт от слова «совсем». Из десятков змей она всегда вытаскивает самую ядовитую и смертоносную. Такую, что без раздумий вцепляется прямо в горло острыми зубами, убивая болезненно сладко. И раз за разом Джоан удаётся очнуться раньше, чем смерть настигнет её на самом деле. Но надолго ли её хватит? — Значит, ты решил стать этим человеком? — её голос тих и невыразителен. Они говорят с Отцом недолго. Минут пять, если быть точнее. Поначалу ведь они просто лежали молча и по разным сторонам, но после кто-то из них всё же начал разговор. Джоан честно не помнит, кто именно. Это всплывает между ними внезапно, просто как факт того, что начало положено. Да и она не против общения. Всё же молчать часами для неё сложновато, хоть и возможно. — Кто-то ведь должен был. — Как благородно, — Грин усмехается, веря, что в эту секунду губы Джозефа растягиваются в полуулыбке. Порой ей кажется, что ему не нужно её изучать. Он и без этого всё знает. Если бы Отец был мозгоправом, то самым тактичным, о котором она когда-либо слышала. Так мастерски влезать людям в рассудок, тактично копаться там своими руками, а после ещё любезничать — нужно уметь. — Станешь спорить? — у Отца температура под тридцать девять, тяжёлое дыхание и шальной взгляд, но мысли удивительно чёткие. — Зря. Ты отличное доказательство тому, что бывает, когда человек сбивается с пути. Взгляд Божий не оставляет нас ни минуту, Он всегда следит за нами, направляет в сложной ситуации, только вот те, чьи души отравлены грехами, не слышат Его наставлений. Джоан качает головой. Ей хочется с ним поспорить, но зачем, если всё её аргументы постоянно сводятся к одному? Она, конечно, не особо умна, но и не настолько глупа, чтобы биться головой в закрытые ворота по сотому кругу. Поэтому она спрашивает иное: — Мне вот интересно, это нормально, что теперь всё, что ты говоришь, начинает обретать смысл? — интересуется она, по большей части, у себя самой, но ответ всё равно ждёт. — Скажи, своих Вестников ты так же ломал? — Они были заблудшими душами, что я наставил на путь истинный. — Ну, твоя тактика ясна. Появляешься в моменты кризиса, вытаскиваешь из ямы, приучаешь к себе и своим загонам, и, вот, у тебя уже есть последователь, которому ты помог, — высказывает Джоан теорию, поворачивая к нему голову. Всё равно ни черта не видит. — С Верой всё понятно. Снял её с одной иглы, наобещал всего и сразу, посадил на другую иглу, вот и всё счастье. С Джейкобом тоже несложно, после той истории с его другом, он и так свихнулся, а здесь ещё ты «добил». Джон так и вовсе яркий пример семейного насилия и непонимания. Неужели всё было так просто со всеми ними? Не верю. Джозеф говорит не сразу, кажется, тема и вовсе ему неприятна. Возможно, раны от потерь ещё свежи. В принципе, тут даже гадать не нужно: свежи, как никогда. И вряд ли в скором времени затянутся. — Ты вроде и слушаешь меня, но всё ещё не хочешь услышать. До сих пор делишь мир на чёрное и белое, хотя делить, по сути, уже нечего. Я не требовал от них подчинения, каждый направился за мной добровольно… — Они-то хоть сами об этом знают? — перебивает его Джоан, но Отец не обращает никакого внимания. — Джейкоб был человеком опыта. Видел намного вперёд, чувствовал острее, ощущал надвигающийся коллапс. Я не спасал его, скорее, это он был моим спасителем. О, вот это в полной мере неожиданно. — Расскажешь? — Возможно, в другой раз, — уклончиво отвечает Джозеф. — Что же касается Веры, то я нашёл её в печальном состоянии. Тогда её зависимость была сильна, как никогда. От неё отказались все: друзья, родители, кажется, сам Бог был готов отвернуться от этой души. Но я увидел в ней то, что никто не видел. В её ломаных движениях и потухшем взгляде я видел немой крик о помощи, разве можно пройти мимо, когда так просят? Ей нужна была лишь забота и поддержка, а это малое, что я мог дать. — А Джон? Джоан слушает его крайне внимательно, наверное, впервые за последние несколько часов. Во-первых, ей действительно интересно узнать об этих трёх личностях. Такие разные, но объединённые под крылом одного человека. Во-вторых, Грин чувствует, что Отцу необходимо выговориться. Пусть в таком виде, но высказаться обо всех, чтобы они больше не тянули его сердце мёртвым грузом на самое дно. Вспомнить, пропустить через себя и отпустить. Принять их смерть, как должное. Пусть Джозеф сколько угодно прикрывается Богом и тем, что такова Его воля, Джоан знает, что он сам до конца не способен это принять. Сколько бы он не пытался скрыться за пониманием и всепрощением, истинная обида и жажда мести изредка всплывают чуждым зверем в его глазах. Зверем, который рано или поздно покажет пасть, полную зубов, если не успокоить его раньше. — Джон, — эхом повторяет мужчина, — Джон был хорошим человеком, но жизнь сильно его обидела. Только вот Бог имел на него свои планы. Он возродился из пепла, подобно фениксу, и я в этом ему помог. — Стать отпетым садистом? — Принять и смирить свои грехи, — он на секунду замолкает, прежде чем продолжить. — Ты чем-то похожа на него. Иногда в твоих поступках я вижу отражение его прошлого. Такой же ребёнок, обозлившийся против всего мира. Обозлившийся на Господа нашего, что, по мнению вашему, должен помогать, только вот вам отчего-то не помог. Но Джон сумел понять, что Он не указывает нужное направление, а лишь ставит перед выбором между нужным и ненужным, а ты всё ещё нет. Джоан облизывает сухие губы. — Хочешь, чтобы я стала твоим новым Вестником? Не думаешь, что это очень самонадеянно? — Хочу, чтобы ты стала моей семьей, остальное придёт со временем. В ответ она отрывисто хмыкает, но, что удивительно, не спешит возразить и попытаться доказать обратное. Хотя бы потому, что уже ни в чём не уверена. Джоан впервые так паршиво от собственной несамостоятельности. Тьма ощутимо давит на глаза, и она откидывается на подушку, решая, что нужно попытаться поспать. Всё же за прошедшие сутки она сильно устала, несмотря на то что никаких физических упражнений не выполняла. Отец, судя по всему, принимает такое же решение. Он всё ещё болен и слаб, но чувствует себя немного лучше, чем в первые сутки. Это не может не радовать. Джоан закрывает глаза, стараясь успокоить дыхание. — Спокойной ночи, — слова срываются с губ быстрее, чем она успевает полностью обдумать их надобность. — И тебе, дитя. — Останови маршала! Не дай ему пройти через ворота! На Джоан белое платье до пят, серебряные браслеты и тяжёлый чёрный пистолет, что холодит руку. Она стоит посредине поля, окутанная туманом и бабочками, что обеспокоенно порхают вокруг, словно чувствуя грядущую беду. За её спиной кованые ворота, за которыми неясность и неизвестность, перед ней маршал, окутанный блажью. И вся эта сцена настолько знакома, что непроизвольно вгоняет в ступор, не желая отпускать из цепких пальцев. — Оставь его, — Веры поблизости нет, но её голос настолько чёткий, что Грин кажется, что она способна захлебнуться в её гневе. — Оставь его, Джоан! — Вытащи! — Датч орёт прямо в ухо, похоже, желая её полностью оглушить. Если честно, она в растерянности. Смотрит на маршала жалобным взглядом, словно тот может вытащить себя сам. Но, судя по глазам мужчины, тот даже не понимает, где именно находится, каких-то решительных действий от него ждать не придётся. Джоан хочется заскулить от бессилия. Липкое чувство окутывает плечи, подобно мерзкой паутине, скользя по коже, вызывая толпу мурашек. Ей не хочется ничего решать. Не хочется стать причиной чьей-то смерти, взваливать на себя очередную ответственность. Хватит. Хватит с неё! — Пропусти его, он хочет покоя, — теперь Вера шепчет, вкрадчиво, сладко, — не будь эгоисткой, милая моя, дай ему то, что он желает. — Нет. Она отчаянно мотает головой, отступая назад, стискивая в руках пистолет, будто тот мог помочь ей с решением. Окружающее пространство с каждой секундой неумолимо меняется, словно иллюзия распадается. Цветы сменяются выжженной землей, деревья разрушенными постройками, а бабочки превращаются в окровавленных людей, которые стоят на коленях и хрипят, захлёбываясь в крови и собственной слюне. Моргаешь — всё мило и спокойно. Моргаешь ещё раз — разрушения и смерть. Непонятно, где правда, а где вымысел. Джоан кажется, что она сходит с ума. Медленно и неотвратимо, опускаясь в самую бездну бесконечных кошмаров, что ни за что не отпустят, сколько не умоляй. А на фоне этого играет мерзкое и до боли узнаваемое «Only you». Маршал подходит на расстояние в несколько метров, пошатывается, с трудом поднимает тяжёлую голову, смотря на неё ничего не выражающим взглядом. Он не узнаёт её. Ни капли. Грин решает медленно, обхватывает рукоять двумя руками, вскидывая пистолет вверх. Дуло дрожит. Нет, не дуло, она сама вся дрожит. Их взгляды с мужчиной пересекаются, она закусывает нижнюю губу, кладя палец на курок. Позади кричит Вера. Громко и искренне, она не вмешивается не потому, что не хочет, а потому что не может это сделать. Предоставляет выбор Джоан, ждёт, что она поступит верно. Но ошибается. — Опусти ствол, салага, — мягко улыбается маршал, говоря не своим голосом, — я счастлив, просто не стой на пути. — Нет, — шепчет она, качая головой, делая ещё шаг назад и почти опуская пистолет. — Я не могу, нет. Очередной шаг назад, словно попытка к побегу. В этом вся она: строит из себя героиню, ту, что придёт и решит любые проблемы, хотя на самом деле Грин та, кого нужно спасать. От собственного безрассудства, от её же эмоций и чувств, от всего окружающего мира. И убивать она больше не способна, словно действительно раскисла… ослабла. Ещё шаг, Джоан хочется развернуться и убежать, чтобы не видеть и не взваливать на себя ответственность за очередную смерть. Почему она? Почему не кто-то другой? Только вот сбежать на этот раз не получается. Она упирается спиной в чью-то твёрдую грудь, да так и застывает, кажется, переставая дышать. Будто весь мир разом замер. Кажется, мелодия больше не звучит издалека, она у нее в голове, впиталась в разум подобно яду. — Ты размякла, помощница, — шершавые ладони ложатся на её обнажённые плечи, скользят вниз по рукам, пока не достигают кистей. — Забыла, каково быть сильной, — Джейкоб наклоняется ближе, практически шепча на ухо, помогая ей вновь поднять пистолет. — Начинаешь меня разочаровывать, а разочарование хуже предательства, никогда не задумывалась об этом? — Пожалуйста… — Пожалуйста? Мне противно слышать это от тебя, — он открыто насмехается, накрывая её указательный палец, что лежит на курке, своим. — Раньше в тебе пылал огонь непокорности, а теперь вместо него остались угли. Ты слаба, а знаешь, что делают со слабыми? Их ломают. И либо они становятся сильными, либо дохнут. У неё перед глазами всё темнеет от нехватки воздуха. Но сделать глоток сейчас невозможно, у неё банально лёгкие отказываются работать. Джоан вся дрожит, сердце бьётся быстро-быстро, желая проломить грудную клетку насквозь. В руках Джейкоба она чувствует себя марионеткой, не способной ни на что, кроме как послушно выполнять любые прихоти хозяина. Это отвратительно будоражащее чувство повиновения, от которого ладони мокнут. Вокруг больше не пахнет сладко-приторно. Голоса Веры не слышно, как и не видно её бабочек и полян с цветами. Вместо этого приходит сухая земля, стоны боли, запах подгнивающей плоти и влажность, что тяжёлыми каплями оседает на лбу. Словно она в самом Аду на ковре у дьявола, что предлагает два решения, ни одно из которых не приведёт к наилучшему исходу. Оба провальные. Оба утащат глубже, чем ты есть сейчас. — Решай, кто ты. — Джоан, — с мольбой стонет маршал. — Я… — Слабая или сильная? Герой или ничтожество под чужими ногами? — … не знаю. — Грязь, — жёстко заключает Джейкоб. Он прикасается колючей щекой к её виску, давя пальцем на курок. Раздаётся звук выстрела. Джоан больше не дрожит и не плачет от очередного кошмара. Все эти две недели (?), что ей снятся эти отвратительные сны, она успевает если не привыкнуть, то свыкнуться с происходящим. Только вот тело каждый раз подводит. Её мышцы сводит болезненной судорогой, от которой хочется стонать. Но вместо этого она лишь сильнее стискивает челюсть, мысленно считая от тридцати в обратном порядке. В комнате светло. Отца рядом нет. Когда отпускает, она успевает в этом удостовериться. Голова тяжёлая, перед глазами до сих пор стоит лицо маршала, полное мольбы. Ей отвратительно от самой себя. Отвратительно от Джейкоба. Как оказывается ясно потом, Джозефа нет на всём первом этаже. И ей почти плевать, куда его понесло в столь плачевном состоянии. Здесь бы от собственной мерзости отмыться. У неё разум работает на автопилоте, если на то пошло Джоан заваливается в помещение с душевыми, прикрыв за собой дверь, достаёт из своего шкафчика полотенце, раздеваясь догола. У неё даже не возникает мыслей, что в любую секунду покой может быть потревожен. Уйти в дальнюю душевую, закинуть полотенце на дверцу, включить холодную воду и просто позволить каплям стекать по телу вниз. Отвращение. Оно накатывает волнами, руша любые барьеры. Не выдерживая, она подносит к губам кулак, закусывая костяшки, облокачивается плечом о стену, соскальзывая вниз. Джоан морозит изнутри. Одни воспоминания о Джейкобе, которых слишком много, одни они убивают её изнутри. К ощущениям примешивается инородный страх, что зарождается в груди, распространяясь под кожей, подобно трупным червям. В груди жжёт раскалённой печатью. Она прижимает ладонь чуть ниже ключиц, безвольно открывая рот, стремясь сделать вздох. Прямо как в кошмаре. Прямо как в те моменты, когда она лежала на подстилке, а Джейкоб стоял по другую сторону решётки, смотря на неё с оценивающим презрением. Спёртый свистящий выдох всё же вырывается изо рта, не принося должного облегчения. На языке оседает металлический вкус крови, но она совершенно не обращает на это внимание, продолжая стискивать зубы на костяшке, стараясь заглушить панику и отвращение. Эмоции сильнее её. Джоан не впервые ощущает это и знает, как бороться, только не может. Не в этот раз. Ледяная вода обжигает кожу, подобно кислоте, оставляя после себя язвы и ожоги. Ей физически больно. Из глаз брызгают слёзы. К горлу подступает ком. На секунду она прикрывает глаза, стараясь успокоиться. Всего на секунду, но, кажется, будто проносится несколько часов. Грин дёргается, когда её неожиданно обхватывают за плечи, вздёргивая вверх. Вода больше не льётся, и она ошарашенно моргает, стараясь сфокусироваться на напряжённом лице Джозефа. Тот смотрит прямо в её глаза, не опуская взгляд вниз. — Джоан, слушай меня, дыши, — его голос спокоен и поставлен, проникает в самое нутро, — можешь идти? Джоан честно пытается, но ноги подкашиваются, и она виснет на мужчине, хватаясь за него руками. Тот что-то невнятно говорит, а после наклоняется, подхватывая её на руки, поднимая. Она мокрая и голая, но это последнее, что беспокоит сейчас. Грин утыкается носом в футболку, пряча лицо, всё ещё содрогаясь в приступе. Её несут недолго, опуская на постель, набрасывая на плечи одеяло. Джоан невнятно благодарит и хватается за края, не совсем понимая, что от неё требуется. Атмосфера нереальности происходящего сильна, поэтому её дезориентированное поведение не выглядит, как нечто странное. — Смотри на меня, смотри сюда, — Джозеф садится рядом, обхватывая её лицо ладонями, разворачивая к себе, заглядывая в глаза. — В страхе есть мучение. Поведай, что тебя пугает. Не хочешь мне, так поведай Господу. Главное, дыши, медленно, вдох-выдох. Что тебя напугало? — Ничего. — Тебе что-то приснилось? Она отводит глаза, но освободиться не пытается. — Джейкоб. Кажется, у Отца на некоторое время пропадает дар речи. Или же он просто выдерживает паузу. За это время она успевает немного успокоиться и начать ощущать прохладу оттого, что её тело до сих пор мокрое. Но потребности в том, чтобы оттолкнуть мужчину и уйти всё ещё не чувствует. — Сновидения ввели многих в заблуждение, и надеявшиеся на них подверглись падению, — спокойно отвечает он. — Я же говорил тебе, что в собственных бедах виновата ты сама. Сны проекция твоего разума, ты мучаешь себя, осознаёшь это и продолжаешь мучать. Глупый ребёнок. — Будто я могу это контролировать. — Нет, но ты можешь это побороть. Джоан смотрит на него, вздыхая. — И как? — Доверие, почитание, повиновение. — У тебя всё так просто. Джозеф качает головой, но в нём нет осуждения, и она позволяет себе расслабиться. Плечи всё ещё подрагивают от напряжения, и Грин понимает, что мёрзнет. Закрыть глаза и поддаться вперёд так просто. Мужские ладони слабнут, Отец, кажется, вовсе замирает, изумлённый её поведением. Только вот ей плевать. Плевать с самой высокой башни. Голова касается его бёдер. Джоан утыкается носом в ткань штанов, обхватывая руками торс. Ей нужно спокойствие. Хотя бы на пару минут. Молчание и комфорт, пожалуйста. Она ведь так мало просит. Только вот нечто внутри всё равно напрягается, когда она ощущает, как чужие пальцы зарываются во влажные волосы, с которых всё ещё скатываются крупные капли. Интуитивно она ожидает, что её оттолкнут. Это было бы правильно. Это было бы логично. Но Отец явно не дружит с обыденностью. — Много высоких и славных, но тайны открываются смиренным, ибо велико могущество Господа, и Он смиренно прославляет тех, кто следует советам Его, — размеренно произносит он. — Страх — нормальное явление, только опасное. Чем дольше ты подвержена ему, тем сильнее слабеет твоя душа. Чтобы этого не случилось, вытравляй страх, подобно тому, как вытравляют грызунов из домов. Или говори. — Расскажи мне что-нибудь, — перебивает его Джоан. — Например? Она молчит, перебирая в голове мысли. После панической атаки всё кажется таким медленным и нежелательным. Таким далёким. И она сама кажется нереальной. Будто это не Джоан сейчас лежит голой на коленях Отца, ища у него утешения. Нет, не она, кто-то другой. Джоан Грин точно на такое не способна. — Расскажи мне больше о Джейкобе, — просит, а сама вспоминает сон, шершавые ладони и вкрадчивый голос на грани слышимости. Джозеф вздыхает, качает головой, но не отказывает, хотя имеет на это полное право. Ему самому ещё нехорошо. Она щекой ощущает жар, исходящий от его тела. Одежда на нём промокла насквозь, но никто из них не обращает на это внимание. Хотя стоило бы. Стоило, только вот всё думается не о том. Сейчас он болен физически. Она морально. Они стоят друг друга. — Что ж, слушай, — всё же говорит он с лёгким налётом неясной тоски. — Джейкоб меня спас… Первые десять минут Джоан добросовестно вслушивается в каждое слово, не пропуская ничего, но вот удивляться уже не может. А после мужской голос неуловимо начинает убаюкивать, а пальцы, что гладят её по голове, расслаблять. Она и сама не замечает, как напряжение утекает, подобно песку из часов. И, подавшись сладкому соблазну, она все же засыпает. На коленях Джозефа Сида. Своего не врага.