Монстр напротив

День 16

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Похоже, что в радио работают лишь две волны: тишина и шипение. Джоан дежурит подле него уже второй час, но не ловит ровным счётом ничего. Ей известно, что до этого тут постоянно пропадал Отец, который так же возвращался ни с чем. Или же он просто мастерски лгал ей всё это время, сказать наверняка невозможно. Мысленно она лелеет надежду на то, что не все Штаты лежат в руинах, а лишь малая их часть. Очень малая часть. И помощь близка. Всё это время она старается особо не задумываться над возможным будущим. Хотя бы потому, что в голове тут же всплывают не самые радостные мысли. Если честно, она никогда не считала себя отпетой пессимисткой, но вот конкретно в этот момент уже ни в чём не уверена. Так-то ей вообще кажется, что она начинает предавать саму себя, продолжая общаться с Отцом так, будто между ними нихрена не происходит. А между ними всё-таки что-то происходит. И чем дольше Джоан останавливается на этой мысли, тем сильнее ей хочется пристрелить себя, чтобы не мучилась. Но в бункере больше нет открытой вражды, да-а, ей понадобилось очень много времени, чтобы осознать эту простую истину. Они оба в одной лодке. Оба вынуждены мириться с обстоятельствами. Ненавидеть друг друга им никто не запрещает, как и испытывать остальные негативные эмоции, просто смысл в них теперь несколько бледнеет. Грин думает, что Отец её до сих пор бесит и раздражает. Несмотря на то что между ними успело произойти, она бесится только от одного понимания того, что оказалась слишком слабой и так легко прогнулась под чужой личностью, хотя горячо обещала себе так не поступать. Но это, правда, было выше неё. Всё наваливается, подобно лавине с высоких гор, что погребает под собой всех без разбору. Кошмары, паническая атака, моральное истощение и на фоне этого одна она. Джоан надеялась, что способна справиться со всем сама, но просчиталась. Крайне сложно оставаться холодной и неприступной, когда рядом есть человек, что так сладко заливается о помощи, смотрит мягко и с готовностью подставляет плечо для слёз. Это её и подкупает. Продажная Грин. Ей хочется сказать, что бункер ломает людей. Когда в ограниченном пространстве сталкиваются две сильные личности, то возможно лишь несколько исходов событий: либо кто-то под кем-то прогнётся, либо их противостояние исчерпает себя в иной форме. Джоан надеялась, что всё придёт ко второму, точнее, была в этом уверена почти на все сто процентов. Но, как показывает практика, она такое себе, а не сильная личность. Одно название. Щёлк. Спинка стула жалобно скрипит, когда она откидывается на неё, закрывая лицо руками. Сидит так некоторое время, вслушиваясь в тишину. Порой ей кажется, что если бы всё произошло по-другому, если бы она не поступала так, как поступала, то всё пришло бы к совершенно иному итогу. Можно было бы избежать стольких проблем, если бы тогда она просто убила Джозефа. Один точный удар остриём по горлу, и с остальным она бы справилась сама. И с кодом, и с одиночеством, и с собственной ненормальностью. Но тот момент упущен, а сейчас так открыто убить Отца она уже не может. Рука не поднимается на того, в ком она искала утешение несколько раз. Джоан всё же не робот какой-нибудь без чувств, неспособность убить человека, пусть даже тот отпетый гад, у неё в крови. Случай с сектантами был каким-то исключением из общих правил. Тогда она руководствовалась незнакомыми инстинктами, ей постоянно твердили: «убей или будешь убита». Так говорил каждый, кто встречался на пути, и она поддавалась общему настрою. Порой Грин думает, что слишком заигралась в «героиню», и это обернулось против неё самой. В отличие от Джозефа, который пусть и тронутый на всю голову, но чётко осознававший, что ему нужно от этой жизни и как сделать всё, чтобы это получить, она была отчасти ведомой душой. Пойди туда, убери тех. Зачем? Потому что они ублюдки. Хорошо. Вот и весь обоснуй её действий. Красота, что уж тут говорить. Из комнаты она уходит ни с чем, крепко задумавшись. Сейчас Джоан ощущает себя запутавшейся настолько сильно, что белого света в конце туннеля не то, что не предвидится, его просто нет. Она обречена вечно слоняться во тьме, спотыкаясь о собственную тупость и страх. Прекраснейшая перспектива, ей очень нравится. Будто на вопрос: кем вы видите себя через несколько лет? Она может смело ответить: думаю, что неудачником. На кухне тихо и пустынно. Грин делает всё давно отточенными действиями: греет воду, заваривает чай, добавляет себе три ложки сахара, в кружку Отца лишь одну. Из аптечки достаёт таблетки, засовывая в карман, подхватывает кружки и идёт. При этом в её голове ни одной мысли, так, отголоски неясных эмоций. Не глядя в сторону Джозефа, проходит в комнату, отдавая ему в руки напиток и кидая рядом на постель таблетки, прежде чем усесться на привычный стул. Честно, ей кажется, что стул — идеальное место. С её ракурса полностью просматривается всё помещение, дверной проём находится чётко за правым плечом. Если что-то пойдёт не так, то у неё будет фора в пару секунд. Только вот к чему подобные мысли неясно. — Благодарю, — Отец улыбается, склоняя голову к правому плечу. — Не стоит, если бы не твоя болезнь, я бы не стала это делать, — Джоан язвит нарочно, старательно смотря в любую сторону, кроме нужной. Ей важно сказать это. Убедиться в том, что ситуация всё ещё под её контролем. — И, давай проясним несколько вещей: первое, я всё ещё не в твоей секте, второе, я даже близко не к тому, чтобы оказаться в твоей секте, третье, мы не союзники. В ответ Джозеф улыбается сильнее, смотря на неё так покровительственно, что сердце непроизвольно сжимается. Будто он одним своим взглядом говорит, мол, да-да, строй из себя независимую девочку и дальше, я уже достаточно увидел, чтобы понять, какая ты на самом деле. — Ибо мы признаём, что человек стремится к оправданию тех поступков, что считает недостойными, — тянет он, делая короткий глоток. — Скажи мне, дитя, искать утешения в моменты слабости недостойно? Испытывать страх, чувство вины — это тоже недостойно? Ты удивительно упряма, оттого безмерно глупа. Только встаёшь на путь принятия и смирения, и тут же, пугаясь, бежишь назад. — Я не пугаюсь, — хмуро откликается Джоан, — и мнения своего не меняю. Да, ты помог, спасибо, но на этом всё. Я принимаю то, что мы больше не враги, но в то же время мы не семья, не друзья и не приятели. Ты не трогаешь меня, я не трогаю тебя. — Возможно, ты права, это не страх перед возможным будущим, слишком примитивно для тебя, — Джозеф качает головой. — Я бы склонился к тому, что это боязнь осуждения, только вот чьего? Моего? Но это уже скудоумие, я последний человек, способный судить тебя. Так чьего осуждения ты боишься? Своего собственного? Джоан сказать нечего, Отец удивительно чётко бьёт по самому центру. Поэтому она выдерживает секундную паузу, собираясь перевести тему неприятного разговора. — Ты случайно до всей этой заварушки не был психологом? Слишком похож. — Мне не нужно разбираться в человеческой сути так досконально, чтобы понимать. Я вижу все твои грехи и споры, потому что ты уже начала сомневаться. В правильности своих поступков, в верности сказанных слов, ты больше не закрываешься от меня глухой стеной, не пытаешься отречься полностью, как те грешники. Сопротивленцы называли меня убийцей, но единственным моим оружием была истина. — И пистолеты, — скептически хмыкает Джоан, — и наркотики, и вертолёты с самолётами… истина, говоришь? — Если этот мир прислушивается к твоим словам, только если в одной руке у тебя Откровение, а в другой пистолет, моя ли в этом вина? — искренне спрашивает Джозеф. — Разве войны ради власти, ради богатства или вовсе просто ради пролития крови — менее безумны, чем война за спасение душ? Она обдумывает каждое слово, прежде чем открыть рот, чтобы возразить, но так ничего и не произносит. Не потому, что у неё нет аргументов в противовес. Конечно, есть, и много, но нужны ли они? — Какой смысл спасать души, если ты не знаешь наверняка о существовании Врат Эдема? — наконец, находится она. — Но я знаю, что Врата существуют. Господь указал мне на это. — Мне стоило догадаться. Джоан не хочет слышать больше его доводов. Просто не желает и всё, баста. Вместо этого она поднимается на ноги и, хватаясь за кружку, словно это её последнее спасение, уходит. Наверное, живя столько дней с этим человеком, ей стоило уже привыкнуть ко всему, что он говорит и делает, но нет. Нет! Он её бесит. Бе-сит. Практически всем. И тем, что он такой пронзительный, и что ведёт себя так мило, хотя на самом деле ещё тот садист. Особенно раздражает тот факт, что Грин теперь реально слушает каждое его слово. Не пропускает мимо ушей и не отворачивается, как было изначально, а вот именно слушает и сомневается в собственных убеждениях. И опять всё так, как и сказал Отец. Какой он умненький, пора выдать ему звёздочку и на доску почёта отправить. Ей кажется, что за три дня затишья всё остаётся неизменным. Джозеф идёт на поправку и возвращается к своему обычному поведению «религия-заставляет-меня-прощать-но-тебя-я-не-люблю». Джоан не так давно утащила из его комнаты матрац и старательно делает вид, что та её паническая атака ничего не значит, как и последующие действия после неё. Ей должно быть стыдно, но стыдно не было. Ну, разве что немного. Больше всего её раздражает вся эта ситуация. Она так демонстративно стремится к самостоятельности, старается показать, что способна справиться со всеми невзгодами в одиночку, хотя на деле всё постоянно обламывается. И Грин приходится раз за разом оставаться ни с чем. Это как бежать к выходу, а после неожиданно врезаться в стеклянную дверь, которая там была всё время, просто тебе не хватило внимательности её разглядеть. Вот так она себя сейчас чувствует. Кошмары немного поутихли. Не прекратились вовсе, не-ет, такое было бы слишком простым исходом для неё. Если на небесах действительно заседает бородатый мужик с нимбом над головой, то у него с ней явно личные счёты. Джоан уже и не помнит, каково это нормально высыпаться. За всё время, что она находится в бункере, спокойно поспать доводилось всего несколько раз, если ещё считать те моменты, когда она пила снотворное. Чёртов Джозеф! Ей до сих пор хочется подправить ему симпатичную мордашку за одно то, что он так нагло лишил её спасительных колёс. От осознания этого ей почти хочется плакать. Только вот кулаками здесь ничего не решишь. Теперь она уверена в этом практически на все сто процентов. Здесь нужно брать спокойствием. Даже если так подумать, ну, разукрасит она лицо Отцу, он ей в ответ, а дальше что? Вновь сидеть по разным углам и старательно делать «не обиженный» вид? Нет уж. Но кошмары это полбеды. Самое отвратительное — скука. Джоан кажется, что в скором времени она будет готова на стену лезть, чтобы хоть как-то разнообразить свой день. Это просто невыносимо. Постоянно одно и то же, только теперь к плану на день прибавляется дежурство у радио и поочерёдная проверка показателей в бункере, а так всё на своих местах. Она уже большую часть книг перечитала, что здесь были. Большую! Часть! А ведь она не такой уж и большой фанат чтения. Конечно, есть ещё и Отец. Но он последнее, к кому она пойдёт, чтобы разнообразить однотонные будни. И не потому, что она вся такая принципиальная из себя сучка. Господи, да какие принципы? Она у этого мужчины голой на коленях утешения искала, тут принципами уже давно не пахнет. Опуститься ниже просто некуда. Дело в том, что ей категорически не нравится большинство взглядов Джозефа на вещи. Подавляющее, мать вашу, большинство. И каждый их разговор, пусть самый безобидный, самый повседневный, почти всегда выливается в спор. Причём такой открытый, из которого Грин обязательно сливается с высоко поднятой головой. Невыносимо! Она со стоном заваливается на кровать, возится в ней некоторое время, прежде чем вскочить на ноги и начать наворачивать круги. Под конец двадцатой минуты просто не выдерживает и отправляется на кухню, где накидав на стол чистой бумаги и вооружившись карандашом, рисует. По честному, Джоан не художник, она даже не близка к этому понятию, но парочку закорючек вполне может изобразить. Когда Джозеф появляется на кухне, то удивлённым не выглядит. Он вообще никогда не удивляется, будто всё происходит по давно известному ему плану. Грин взгляда не поднимает, не отвлекаясь от дела. Только оставлять её одну и не планируют. Поначалу Отец делает какие-то свои дела, чем-то гремит, что-то ищет, после заходит за её спину, да так и замирает. Сказать честно, это немного нервирует. Некоторое время она ещё старается делать вид, что всё нормально, но после не выдерживает. Резко оборачивается, мгновенно наткнувшись на внимательный взгляд, что направлен поверх её плеча на листы. — Что? — грубо интересуется Джоан, хмурясь. — Нельзя подходить со спины к человеку. Можно пораниться. — Жадность, — говорит он, неожиданно делая шаг вперёд. Останавливается близко, указывая на лист, практически положив руку на её плечо. — Что? — повторяет уже растеряннее, поворачиваясь к зарисовке. — Лень, обжорство, похоть, гордость, — перечисляет Джозеф, — ты написала все мои грехи, не хватает жадности. — Почему она зачёркнута? — неожиданно для самой себя интересуется Грин, вновь оборачиваясь к мужчине, практически сталкиваясь с ним носами. Слишком близко, только вот никто не спешит отстраняться. — Считаешь, что поборол его? Причинив себе боль, изуродовав собственное тело, очистился? Как там говорил Джон? Спасение через боль? — Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас. Джоан выдерживает паузу, ища в его глазах настоящие эмоции, но не находит. Абсолютно ничего. Напротив неё безмерное спокойствие и покровительство. На такое даже злиться невозможно, но она молодец, она может злиться на всё. — Окей, я поняла, жадность допишу, теперь ты можешь пойти по своим делам? — Тебе так противно моё присутствие? Она молчит. Она подбирает слова, хотя неделю назад просто сказала бы «да, пошёл нахер». Она сдаётся. — Не то, чтобы противно, — уклончиво тянет Грин, отводя взгляд в сторону, — просто... это сложно. Находиться с тобой в одной комнате, говорить... всё это слишком сложно. — Почему? — а в голосе столько искреннего непонимания. Джозеф даже отходит, чтобы обойти и встать чуть сбоку, имея возможность видеть её всю. Окей, она вынуждена отложить карандаш и откинуться на спинку стула, скрещивая руки на груди. Их ждёт сложный разговор, но он ведь должен был рано или поздно произойти. Особенно после того, как она сообщила ему, что больше не видит смысла в открытой вражде. Только вот Джоан не думала, что желание поговорить на чистоту взыграет так быстро. Моральной готовности в ней нуль, как и понимания того, что именно говорят в такие моменты. Грин вообще не сильна в ответственных разговорах. Это та-ак сложно, а ещё сильно выматывает. Она изначально старается показать человеку, что стоит от неё ждать и чего не стоит, поэтому по большей части избегает всех этих выяснений отношений, но здесь так не работает. Отцу ведь важно её понять. Они ведь семья. Джоан хочется закатить глаза и издать издевательский смешок, но она более, чем уверена, что тот выйдет больше истеричным. Ситуация не слишком и обязывает к недовольству. Скорее, она чувствует себя не в своей тарелке, особенно когда единственный выход перекрыт жилистой мужской фигурой. — Потому что сложно, ты слишком... слишком самоуверенный, — она пыхтит, нахохлившись. Вот тут-то мыслительный процесс даёт сбой, ей тупо сказать нечего. — Поначалу я испытывала к тебе ненависть, после попыталась внять твоему совету и смириться, теперь же стремлюсь не испытывать к тебе, гм, ничего. — Равнодушие есть наивысшая жестокость. — По-твоему ненависть лучше? — Ненависть легко обратить в симпатию, — качает головой он, — равнодушие же неопределённо. Человек должен быть либо горяч, либо холоден, если в его сердце царит равнодушие, то это потерянный человек. — Оу, ты слишком высоко замахиваешься… симпатия, — Джоан ехидно усмехается, покачивая головой. — Вот уж не знаю, если брать в примере, то моя симпатия к тебе столь же реальна, как и существование Бога. Сид смотрит так, будто желает в ней дыру проделать. Сквозную. Через сердце. — Но Бог есть. Джоан всё же закатывает глаза и поднимается на ноги, собирая все листы. Она хочет свалить отсюда в прекрасное далёко. Хотя, тут уж очень ограниченное количество мест, куда реально можно уйти и посидеть в одиночестве, утопая в собственной желчи и жалости к себе. О-о, как она это обожает. — Знаешь, это вполне можно использовать как, ну-у, показатель того, что твоё мнение не есть единственное, — говорит она, подхватывая карандаш и задвигая за собой стул. — Ты считаешь, что Бог есть, значит, и моя симпатия к тебе вполне реальна, я же считаю, что Бога нет, а, значит, и моей симпатии к тебе тоже нет. Обходя стол, Грин непроизвольно останавливается, когда перед ней возникает фигура Отца. Смотрит недовольно, она буквально ощущает, как он попрекает её одним лишь взглядом. — Что я говорил про грубость? — Топить пойдёшь? — мгновенно напрягается Джоан, вскидывая подбородок. Она не боится его, но здраво опасается. — А есть ли смысл? — Видит Бог, что нет, — настороженно усмехается она, прижимая листы к груди. Сейчас Джозеф не выглядит, как полноценная угроза, но кто знает, как события могут развернуться в следующее мгновение. С таким человеком нужно постоянно быть начеку, старательно подмечая малейшие изменения в его настроении. Хотя, чем дольше Джоан проводит с ним время, тем больше осознаёт, что пометка «псих» явно не для Отца. Для психа тот вёл себя слишком спокойно, слишком терпеливо, слишком последовательно. — Тогда… — Тогда я просто скажу «извини», и мы закроем тему? У неё нет желания ссориться или спорить. У Грин, кажется, есть только желание свалить куда подальше и побыть одной. Подумать, впасть в апатию, после вынырнуть и опять хорошенько подумать. Личина Отца бесит уже не потому, что он сам по себе такой, а потому что он единственный человек, которого она имеет честь лицезреть на протяжении уже такого огромного промежутка времени. Ей просто нужен тайм-аут, какая-нибудь пауза в их стычках. Желательно длинная. Желательно на пару дней. Джозеф не спешит с ответом. Он всё ещё возвышается над ней, подобно огромной скале над буйным морем. Волны чужих эмоций накатываются на него, разбиваясь на множество капель. Но проблема в том, что и скала не вечна. Вода камень точит — крайне жизненная поговорка, особенно в такой ситуации. — Ты усмиряешь свой гнев, — неожиданно говорит Отец с нескрываемым удовлетворением. — Может, ещё сама этого не осознавая, но ты встаёшь на путь истинный, возвращаешься под Его покровительство. Я рад. — Я тоже рада, что ты рад, — поджимая губы, иронично отвечает Джоан, делая шаг в сторону, собираясь уже аккуратненько так просочиться между мужским телом и дверным проёмом. Вдруг повезёт. — Ну, раз я одной ногой на пути истинном, а другой пока ещё на грешной земле, то, думаю, наказание моей грязной душонки может и подождать. Ей всё же удаётся пройти в коридор. Как гора с плеч, честное слово. Она выдыхает и мысленно успокаивается. Смиряется она с гневом, конечно, как тут не смириться, если у тебя только два выхода из ситуации, каждый хуже предыдущего. Тут невольно выбираешь меньшее из зол, а именно дыхательную гимнастику и обратный счёт с тридцати. Дзен. Она просто берёт и постигает дзен. — Дитя… Останавливается, оборачиваясь и вскидывая бровь, мол, что ещё-то тебе надо, видишь, я молодец, уже смиряюсь. — Помолись со мной сегодня, — голос у Отца суховат, но глаза лучатся утомлением. Он тоже человек, который устаёт. Все они тут устают. — Знаешь, я ещё не настолько на пути истинном, чтобы, ну, молиться с тобой, — Джоан закатывает глаза, возобновляя шаг. — Прости уж, папочка. Она уже не видит, но Джозеф хмыкает ей вслед, выглядя при этом крайне задумчивым. И, судя по его блуждающему взгляду, тяжёлые думы явно не посвящены религии.