Монстр напротив

День 20

В комнате на втором этаже свет горит выборочно. Джоан как раз проходит мимо по коридору, когда замечает фигуру Отца в одном из помещений. Не сказать, что ей так уж интересно, что именно он там делает, но нечто внутри всё же заставляет остановиться и вернуться к проёму. Она как раз идёт из своего места персонального уединения. Хотя, персональным его назвать сложно, до жути прозорливый мужчина, когда ему что-то нужно, находит её даже в самых потаённых уголках бункера. Порой это выглядит жутко. Идёт четвёртый день их относительного перемирия. И это нелегко. Впрочем, «нелегко» не описывает всей гаммы эмоций, что она испытывает. Порой Джозефу хочется разбить нос. Порой это хочется сделать очень уж сильно, но приходится добросовестно сдерживаться. Грин же сама для себя уже всё решила: вражда — глупость, перемирие — проявление разумности. Дала себе обещание, значит, будь добра сдерживать. Ну, она и сдерживает по мере возможностей. С учётом на то, что Отца она старательно избегает после того неоднозначного разговора на кухне, то всё очень и очень неплохо идёт. Джоан теперь может вручить и себе звёздочку отличия, впрочем, до доски почёта ей всё равно далековато. Помещение, в котором находится Сид, на первый взгляд кажется знакомым. Оглядевшись внимательнее, она понимает, что уже видела его несколько раз. Особенно хорошо запоминается огромный крест на всю стену. На его фоне фигура Джозефа кажется ещё более подавляющей и мощной. Поначалу Джоан хочется уйти, но невидимая сила несёт её вперёд, заставляя переступить порог и замереть, облокотившись спиной о стену чуть правее. Отец вновь без верха. Теперь она реагирует на это куда острее, чем в прежние разы. Глаза то и дело скользят по развороту плеч, по загорелой коже, затянувшимся, но всё ещё грубым шрамам и чёрной татуировке. Низкая посадка тёмных штанов не оставляет места для фантазий. Джоан кажется, что сейчас она способна чётко видеть мужской позвоночник. У Сида слишком выразительная фигура. Слишком подтянутая, с явно тренированными мышцами. Таких бы мужчин на обложку журнала, а не во главе секты иметь. В какую-то секунду она думает, что мысли заходят совершенно не в ту степь, и считать, что твой, по сути, «не союзник» симпатичен, верх идиотизма. Но осознание этого так и не формулируется в голове до конца, остановившись на стадии зародыша, потому что в этот момент Отец поднимает голову от сцепленных между собой ладоней. — Помолись со мной, — он говорит суховато, не поворачиваясь. — Нет, — слова, столь привычные, ложатся на язык горечью. И Джоан бы сбежать после этого, как она любит делать обычно, только вот ноги словно прирастают к полу. Шаг в сторону ступить нельзя. Джозеф выдерживает паузу, перебирая в руках шнурок. — Знаешь, с тех пор, как мы попали сюда, я обращаюсь к Богу только с одним вопросом: почему моя паства мертва? И я отдаю себе отчёт в том, что мой вопрос некорректен и низменен, но не могу прекратить его задавать, — он оборачивается, и Грин невольно замирает, наталкиваясь на холодный взгляд голубых глаз. — Сейчас я понимаю, что Бог не ответит. Он дал и взял, и я, как его дитя, должен следовать этой воли, но… я не могу. Всё это время я просто спрашивал ответы не с того, сейчас же хочу поинтересоваться лично у тебя: почему ты убила мою паству? Вопрос ставит в тупик. Джоан ощущает себя глупой мышью, попавшей на крючок к удаву, что неспешно приближается к добыче, подавляя её одним лишь взглядом. Сравнение настолько острое, что врезается ей под лопатку, мягко входя в податливую плоть, оставаясь где-то глубоко внутри жёстким стержнем. — Они заслужили, — слова срываются с непослушных губ. — Заслужили? — эхом повторяет Отец. — Чем? Тем, что следовали воле Господа? Что наставляли заблудших на верный путь? Тем, что были милосердны? — Ты действительно хочешь поднять эту тему после того, как мы пришли, ну, к относительному миру? — Да. Джоан делает бесшумный вдох и выдох, с трудом отталкиваясь от стены, чтобы сделать несколько шагов к Отцу. Не боится. Она его не боится. Главное почаще повторять эти простые слова в голове, чтобы не забыть ненароком. — Давай перечислим: они накачивали людей наркотиками, ломали их разум, лишали семьи, угрожали, в конце концов, просто убивали, порой достаточно жестокими методами — она демонстративно поочерёдно загибает пальцы, показывая Джозефу кулак. — Этого недостаточно? — А чем была лучше ты или те грешники, за которых ты так отчаянно воевала? Кем они приходились тебе? Родственники, друзья, приятели? Перестань обманываться, дитя. Они приравнивали тебя к оружию, считай, использовали. Скажи честно, разве хотя бы один Вестник попытался убить тебя, не поговорив? — Грин молчит, поджимая губы. — Нет. А что же делало сопротивление? Оно ломало, уничтожало и убивало то, что построено, то, что призвано спасать и показывать истину. Вместо ответных слов кривая ухмылка. Джоан мотает головой, опуская её вниз. Ей не хочется слушать ничего из этого. Она не желает слышать это вновь и вновь. Реальность и кошмары, словно два буйных потока реки, сталкиваются водами, смешиваясь. Ей хватает проявления совести во снах. Хватает с лихвой, наверное, если бы это можно было сравнить с ванной, что постепенно наполняется, то она давно бы захлебнулась, без возможности всплыть на поверхность. Джоан не та, что способна просто перешагнуть через свои неудачи и признать вину в открытую. Ей хватает того, что она признаётся самой себе, а это неимоверный труд. Но Отец, как стервятник, раз за разом поднимает эту тему, пикируя на неё с небесных высот, стараясь оторвать острым клювом кусок побольше. Он видит её внутреннее состояние. О-о, прекрасно видит, но ему этого мало. Жадность. Жадность, вырезанная на спине и зачёркнутая. В нём её так много, что удавиться можно. Обнажить грех и искупить, верно? Что ж, Отец Джозеф, с первой частью вы справились неплохо, но как насчёт второй? — Так и будешь указывать на мои недостатки, в упор не видя своих собственных? — резко спрашивает она. — Буду, пока ты их не признаешь, — упрямо отвечает он, — мои недостатки мне давно известны. В груди медленно вскипает ярость, подавляемая всё это время. Она подобна дикому льву, что удерживали на поводке, а сейчас резко выпустили на волю. И теперь Джоан не собирается его больше удерживать. Резко вскидывая голову, она делает прерывистый шаг вперёд, толкая мужчину в грудь. Не ожидавший, Отец пошатывается, непроизвольно отступая. — Ты заебал, — срывается Грин, зло щурясь. — Я устала от твоего лицемерия и от разговоров о религии. Говоришь, что всё это лишь моя вина, а после спешишь утешить. Говоришь, что спасение в смирении, но сам раз за разом указываешь на мои недостатки. Только вот к чему это лицемерие, если здесь больше никого нет? Просто признай, что тебе нравится, когда люди восхищаются тобой. Нравится, когда благоговеют от одного твоего взора. Нравится быть на вершине! Она замахивается и бьёт его в скулу, вкладывая в удар всю силу, что есть в теле. Замахивается другой рукой, собираясь повторить, только вот не успевает. Джозеф, похоже, не собирается играть роль игрушки для битья, у него свои планы. Её руку стремительно перехватывают. Джоан чувствует рывок, от которого у неё кисть хрустит, а после её вжимают спиной в стену, где нарисован крест. Вжимают с силой, фиксируя руку на горле. Она мгновенно хватается пальцами за ладонь, царапая, но та лишь сильнее сжимается на шее, перекрывая кислород. Грин брыкается и бьёт, не жалея, только вот отдачи никакой. Для Джозефа боль подобна привычному делу. И от осознания этого ярость в груди лишь сильнее обжигает, не желая усмиряться. — Тихо, — властно обрывает Отец, сжимая руку до такой степени, что у него вены вздуваются, заставляя её чуть ли не хрипеть от бессилия. — Усмири гнев, не он управляет тобой, а ты им. Джоан морщится, безвольно хватая ртом воздух. Перед глазами всё периодически темнеет, и когда Джозеф чуть ослабляет хватку, то она давится изобилием кислорода, резко поступившим в лёгкие. Чуть приоткрывает глаза, вглядываясь в лицо мужчины. — Чувствуешь иронию? — ей больно. Кисть, за которую Сид схватился, чтобы остановить удар, болезненно пульсирует, похоже, растяжение. Горло горит, как и лёгкие, как и всё внутри. — Говоришь мне успокоиться, папочка, хотя у самого в глазах такая ярость, что испепеляет дотла, — Джозеф давит, заставляя заткнуться и вытянуться, вцепившись в его предплечье, оставляя глубокие царапины от ногтей. — Что, кха-кха-кха, правда глаза режет? — Похоже, Господь был прав, ты не способна избавиться от грехов самостоятельно, — Отец наигранно качает головой, наблюдая за тем, как Джоан корчится в его руках. — Тебе нужна помощь, дитя, и я помогу. Их противостояние длится недолго. В конечном итоге, Грин не выдерживает напряжения, отключаясь. Джозеф легко подхватывает её обмякшее тело на руки, унося прочь. Уверенность в том, что этой непокорной душе нужно очередное наказание, не отпускает, а лишь крепнет с каждой секундой. Он знает, что поступает правильно. Так, как велит ему Бог.

День 21

Джоан просыпается в неизвестной комнате с запертой дверью. Чтобы удостовериться в последнем факте она бьёт по двери ногой, но та, предсказуемо, гремит замком и не отворяется. Этот ублюдок её придушил, отволок с глаз подальше и запер! Она возмущена. Она в ярости. Ей хочется крови этого папочки на своих руках и на стенах бункера желательно. Первый час Грин посвящает безуспешной долбёжки по двери. Вначале ногами и руками, после просто ногой, в конце она сидит на полу и тихонько бьётся об неё головой. За это время ярость успевает смешаться с некой апатией, поэтому она вполне способна здраво мыслить. Ну, или относительно здраво. И для начала единственный закономерный вопрос, что ей хочется спросить: что за херня это была? Они с Отцом, конечно, не обещали друг другу взяться за ручки и ускакать в счастливое будущее, но блять! Бля-ять! Джоан вполне справедливо считала, что у них мир. А мир — это когда двое людей не пытаются друг друга придушить за милую душу. То, что провокации будут, она знала прекрасно. Хотя бы потому, что до этого самостоятельно провоцировала Джозефа осознанно и неосознанно. При каждой их гребаной встрече, но кто ведь знал, что у него нервы сдадут в самый неподходящий момент?! Прекрасно! Грин резко поднимается на ноги и проходится по пространству, оглядываясь. Это больше похоже на средних размеров кладовую с различными коробками. При внимательном осмотре она понимает, что здесь лежат продукты и жизненно важные мелочи для личной гигиены и так далее, и тому подобное. Короче, она почти не заинтересована, поэтому устраивается на дальнем ящике напротив двери, настроившись ожидать. Ожидание вознаграждается через пару часов, если брать по ощущениям. Сказать честно, она к этому времени чуть ли не засыпает. Но не засыпает ведь! Скрежет замка в тишине помещения слышится отчётливо. Джоан мгновенно подскакивает на ноги, кидаясь вперёд, но резко останавливается, когда видит дуло пистолета, что смотрит чётко на неё. Джозеф выглядит ухоженным, выспавшимся и посвежевшим, когда сама Грин на его фоне, скорее всего, напоминает нищего, что живёт от подачки к подачке уже не первый год. — Не делай глупостей. — Я смотрю, истина особо не помогла, решил применить оружие? — грубо хмыкает она. Для антуража не хватает только сплюнуть себе под ноги, но с этим нужно повременить. Она ведь не свинья, чтобы гадить там, где живёт. — Оно здесь не для того, чтобы испугать тебя, — качает головой Отец, ставя поднос с едой на ближайший ящик. — Наличие пистолета предостерегает тебя не делать необдуманных поступков, из-за которых после ты же будешь жалеть. — Вот смотрю на тебя и думаю, что убей я тебя сейчас, то точно жалеть не буду. Отец качает головой и делает шаг назад. — Это твоё наказание, дитя. Я увидел, что гнев в тебе всё ещё силен, хоть ты и научилась скрывать его. Теперь научись мириться с собой. — Выпусти меня и убери пистолет, тогда я тебе покажу, как я готова мириться с собой, — жёстко усмехается в ответ Грин, демонстративно хрустя затёкшей шеей. Джозеф смотрит несколько разочарованно, и будь она сейчас не такой наигранно храброй и разозлённой, то ей бы непримерно стало стыдно, но нет. Не сейчас.  — Нет, Господь понял, что без посторонней помощи ты не справишься… — И ниспослал мне тебя, Боже, спасибо огромное, как же мне повезло! — Перестань ёрничать, — обрывает Отец. — Ты будешь сидеть в этой комнате и скудно питаться три дня. Ровно столько Бог даст тебе, чтобы очиститься как физически, так и духовно. — А как же естественные потребности? — Я буду выводить тебя. — О, премного благодарна, а то я думала, что скажешь: справляй малую нужду в ладошки и выпивай, а большую откладывай прямо под дверью, чтобы я вляпался туда своим непомерным эго! — Будешь себя так вести, и я буду вынужден не посещать тебя, — говорит он таким тоном, словно это прям угроза века. Но Джоан гордая. Ей сказать больше нечего. Вместо этого она демонстративно разворачивается к нему спиной и отчаливает к полюбившемуся ящику. Пусть идёт нахер. Далеко и надолго. Не хватало ей нервы свои тратить на каких-то придурков. Она, конечно, может попытаться прорваться и схватить шальную пулю, но кому это нахрен сдалось. Насрать. Она может потерпеть три дня, а после выйти, начистить этому ублюдку рожу и самого запереть на четвёртом этаже. И ключ от комнаты потерять. На недельку-другую. — Что ж, надеюсь, что ты смиришься не только со своим гневом, но и с гордостью, — спокойно откликается Отец. — Да пусть Господь поможет тебе. В ответ Джоан показывает ему красочный фак.

День 22

Поначалу всё идёт неплохо. Грин ощущает себя юным выживальщиком в экстремальных условиях, здесь главное духом не падать и будет тебе счастье. Желудок, правда, немного крутит, но это ничего страшного, можно и потерпеть. Чтобы не сойти с ума от скуки, она цитирует вслух стихотворения и целые отрывки из книг. Последнее, конечно, не дословно, но хоть что-то. Иногда говорит сама с собой, поёт и размахивает руками, подобно дирижеру. О, а это не так и сложно. Думает она, пока под конец дня не ощущает естественную нужду. Поначалу она не сильна и вполне терпима, но через несколько часов становится невыносимой. Джоан до последнего не хочет стучать в дверь. Серьёзно, но и делать дела в ладошки тоже желания нет. Она ведь тогда сказала это не на полном серьёзе, а под влиянием негодования! Алло, нужно же различать понятия. В общем, да, она не выдерживает и бьёт по двери с такой силой, что та аж шатается вся от напряжения. Пресвятой Джозеф величественно являет ей свой лик лишь через полчаса. Тогда Джоан уже плевать на всё и вся, а уж тем более на этого говнюка. Единственное, что она успевает заметить так это то, что у него нет с собой никакого оружия, ну, в принципе и всё. На остальное как-то плевать. Отец берёт её под конвой и сопровождает до туалета. Словно она какая-то королева Англии, а он её личная охрана. От сравнения и представления Джозефа в виде телохранителя, Грин прыскает от смеха, чуть не намочив штаны прямо в коридоре. Нет уж, такого бы позора её гордость точно не пережила. Благо, всё разрешается миром. Она уединяется с прекрасным толчком, после выходит и моет руки и лицо, прежде чем гордо удалиться обратно. Правда, разбить нос напоследок Отцу она всё же успевает. Ну, очень надеется на то, что её смазанный удар пришёлся в цель. Ну, судя по тихому шипению по ту сторону двери, то да, она молодец. Только осознание этого не приносит должного удовлетворения. Оно, кажется, и вовсе ничего не приносит.

День 23

Перед ней стоит крепкий деревянный стол, в центре которого лежит чёрный дробовик. Джоан аккуратно берёт его в руки, ощущая привычную тяжесть. Оружие идеально ложится в ладонь, будто специально для неё создано. И она настолько погружена в эти мысли, что не улавливает момента, когда чёрное пространство плавно перетекает в другую цветовую гамму. Теперь это комната. Грязная и со смердящим запахом, но комната. Она делает шаг назад, ощущая, как нога увязает в чём-то мерзком. Оглядевшись, Грин подавляет в себе рвотный рефлекс, когда видит под ногами чьи-то внутренние органы не первой свежести. Они покрыты сухой коркой и выглядят так, словно готовы в любую секунду распасться на сотню опарышей. Она не удивится, если внутри всё давно кишит этими тварями. С каждой секундой происходящее нравится всё меньше и меньше. Джоан ощущает себя потерянным солдатом, которого из казармы закинули прямо на поле битвы. Особенно не по себе становится, когда до неё доносится чей-то пронзительный крик, а после грозное рычание. Руки сжимают дробовик сильнее, но это не приносит должного успокоения. Чёрт побери, как можно вообще быть спокойной, когда вокруг тебя валяются чьи-то органы?! Грин стискивает зубы, идя на выход. Нельзя долго останавливаться на одном месте. Кто бы не был в здании вместе с ней, этот некто близко и, похоже, достаточно опасен, чтобы уложить её на лопатки и убить. В коридорах звуки становятся насыщенней. В них больше нет криков, только чавкающие нотки, тихий скулёж и звуки битвы где-то совсем-совсем далеко. Джоан страшно. Она никогда не считала себя сверхчеловеком. Да, страж порядка. Да, должна быть чуть смелее, чем обычные гражданские, но на этом всё. Она вполне может участвовать в арестах и в погонях, но не в таких ситуациях, когда окружающее пространство можно описать только одним словом — «пиздец». Вокруг всё в красных тонах. Вскоре она замечает на стенах характерные надписи. «Бог следит». «Проредить стадо». «Только ты». Краем глаза Джоан замечает движение, мгновенно разворачиваясь в ту сторону, выпуская пулю. Неизвестный мужчина падает, как подкошенный, выпуская из рук пистолет. Воровато оглядевшись, она подбегает к нему, ища нужные себе патроны, для достоверности ещё и пистолет забирает, ставя на предохранитель и засовывая за ремень джинсов. — Прости, приятель, но тебе больше это не нужно. Джоан жаль, но она должна двигаться вперёд. Не жалеть врагов, они тебя не пожалеют, кажется, так ей говорили ребята из сопротивления. — Молодец, — вкрадчивый голос звучит, кажется, со всех сторон, когда она укладывает ещё одного неизвестного человека, спрятавшись за камнями. — Прореди стадо, покажи, что не слаба. — Иди нахер, — шепчет она одними губами в ответ, двигаясь дальше. Окружающее пространство давит. Отвратительный запах тухлятины теперь перемешивается с запахом сырого мяса, порождая новую смесь. Грин ощутимо тошнит. Она сглатывает раз за разом, но ком всё ещё стоит в горле, не давая спокойно вздохнуть. Словно она вновь играет гребаную крысу в лабиринте со смертниками. И единственная роль, отведённая ей — убийца. Джоан вновь бегает по коридорам и убивает. Убивает совершенно незнакомых людей без жалости и сожаления. А пространство всё больше окрашивается в красные тона. Всё сильнее давит на психику. Ей хочется остановиться, отбросить оружие и сдаться, но нельзя. Своя жизнь куда ценнее, чем жизнь неизвестных людей. Пробежка, разворот, выстрел, очередной труп. Её действия настолько отточены и хладнокровны, что впору самой удивляться. Она раньше не могла убивать людей с таким железным спокойствием. Ну, не могла и всё. Не её это. — Эй! Пронзительный оклик. Джоан резко разворачивается, вскидывает дробовик и стреляет, не глядя. Сердце заходится внутри в сумасшедшем ритме. Ей кажется, что рычание теперь не далеко, а где-то совсем близко. Будто за спиной. Только вот оборачиваться совершенно не хочется. Вместо этого она широко распахнутыми глазами смотрит на Илая, что безвольно падает назад с чётким пулевым отверстием в голове. Осознание приходит медленно, но когда всё же приходит… — Нет, Илай! — она отбрасывает от себя оружие, стремясь к нему, но врезается в кого-то. Отходит назад, тряся головой, поднимая взгляд. — Ты… — Похвально, ты сделала это, ты убила его, — Джейкоб жёстко усмехается, смотря на неё сверху вниз. — Прошла так далеко, добралась до самого конца и убила. М-м, сладкий вкус предательства, чувствуешь его? — Нет. — Да-а, — он делает шаг в сторону, обходя её, чтобы встать позади и положить ладони на плечи, придавив. — Теперь ты одна. И ты слаба. Знаешь, что бывает со слабыми? Их ненавидят, сторонятся, а после убивают. Хм-м, только вот мне интересно, от чего ты умрёшь быстрее: от рук своих соратников или от собственной совести, м? — Пусти меня, — Джоан дёргается, резко оборачиваясь, но позади лишь пустота. — Я и не держу, — смешок, подобен эху. А после в мир вновь возвращаются звуки. — Илай! Нет! Нет… — Что ты натворила?! Ты убила его! Как ты могла?! В её лицо упирается пистолет, который держит парень. У него столько эмоций, граничащие от паники до жажды мести, что страшно становится. Джоан словно парализованная. Не может двигаться, не может говорить, не может оправдаться. Перед глазами лишь мёртвое лицо Илая и усмешка Джейкоба. И тупая мелодия. «Only you…» Грин хочется выть в голос. Хочется стонать и впасть в истерику, но она не может. Парень хватает её свободной рукой за плечо, встряхнув. Только это не приносит должного эффекта. — Он спас тебя, а ты его убила! — кричит он, заглядывая в её глаза. — Убийца! Он поверил тебе! Я поверил тебе! А ты просто взяла и застрелила его, тварь! — Илай, — тихий женский плач. — Нет, пожалуйста… — Разве такие монстры, как ты, заслуживают жизни?! Джоан просыпается на полу. Ей не хватает воздуха и спокойствия. Она лежит на боку, подтянув колени к груди, словно эта поза способна защитить её от всех невзгод мира. В голове набатом бьётся лишь одна отчётливая мысль: разве такие монстры, как ты, заслуживают жизни? Нет, не заслуживают.

День 24

Отец выпускает её под конец, когда она уже забывает об этом. Открывает дверь и выжидающе стоит при входе, изучающе сверля взглядом. Джоан не говорит ни слова, поднимаясь на ноги и выходя из заточения. Она хочет есть, в душ и в туалет, а ещё успокоительного. Пара сотен капель, пожалуйста, но для начала… Разворачивается, чтобы хорошенько так зарядить Джозефу под дых, наблюдая за тем, как его скручивает. — Это тебе за то, что запер меня, — отвечает она, прежде чем гордо свалить. Для начала Грин всё же находит в себе силу воли и идёт в душ. Моется недолго, но остервенело, стирая кожу до красна. Ей хочется отмыться от того кошмара и от слов. От клейма монстра. Но ничего не получается. Это не оседает ощутимым слоем на поверхности, хоть так и кажется на первый взгляд. Это существует где-то глубже. Намного-намного глубже. Из комнаты она выходит чуть довольнее, но всё равно со скверным настроением. Каждый раз поправляя футболку, что грозится сползти вниз по правому плечу чуть ли не до локтя. На кухне достаёт гречку, съедая всю банку так быстро, что сама не понимает, как это так. А следом пьёт. Много и жадно, пока от воды тошнить не начинает. Лишь после этого Джоан уходит в комнату, демонстративно не смотря на Отца. Она просто настолько морально истощена, что уже плевать на всё. Матрац и подушка сейчас кажутся великими благами цивилизации. Джоан устраивается поудобнее, заворачиваясь в одеяло и зажмурившись. Господи, вот уж точно, имея — не ценим, а как только потеряем… эх. Но побыть в одиночестве ей не дают, хоть сейчас хочется сильнее, чем в прошедшие три дня. Джозеф появляется бесшумно, но у неё на него уже какой-то внутренний радар, не иначе. — Что тебе нужно? — мычит она в подушку, не оборачиваясь. Пусть хоть пристрелит, ей насрать. — Всего лишь хотел узнать, как твои дела. — От плана мести отказалась, — огрызается Грин. — Что-то ещё? — Тебе снились кошмары. Не вопрос, а прямая констатация факта. Джоан стонет и резко садится, открывая глаза. Смотрит на Джозефа хмуро, буквально стремясь взглядом прожечь. А тому хоть бы что. Спокоен и дружелюбен, только вот ей теперь лучше всех известно, что за этой мнимой уверенностью бушует целый ураган отрицательных эмоций. — Откуда ты узнал? — грубо интересуется она, хмурясь. В ответ многозначительная тишина. Джоан закатывает глаза. Пусть желания избить Отца больше и нет, но вот отравить ему жизнь язвительностью — всегда пожалуйста. Только вот применить план в действие она так и не успевает. Мужчина ориентируется быстрее, наконец, формулируя мысль. — В ту ночь я дежурил подле двери. Окей, признание немного удивляет. — И как оно? — Молился за тебя. — М-м-м, класс, так оно мне помогло, — окей, проявление заботы она оценила. У Джозефа явно просматривается метод кнута и пряника, только как-то хреново он его использует. Не слишком продуктивно. — Но ты ведь вскоре уснула спокойным сном и проспала до самого утра. — Ты, что, до утра у меня под дверью сидел? — Я беспокоился. Джоан закатывает глаза и плюхается обратно в объятия постели. Методы у Отца, может, и хреновые, но немного действуют. Злиться на него и, правда, сил больше нет. Это кажется теперь крайне глупой и непродуктивной затеей. Это как злиться на стенку, ты можешь её избить, оскорбить, часами доказывать свою точку зрения, только ей-то насрать будет. Здесь то же самое. За почти три дня вынужденной изоляции она осознаёт это ярче, чем раньше. И Грин спокойна. Относительно. Будет спокойна, если вот прямо сейчас уснёт, проспит хотя бы часов шесть без кошмаров. Тогда всё будет просто идеально. Но Отец явного намёка «свали и не мозоль глаза» явно не понимает. — Порой ты мне действительно родителя напоминаешь, наругаешь ребёнка, накажешь, а после сам же переживаешь, как он там, — бурчит Джоан себе под нос, прежде чем добавит громче. — Можешь беспокоиться в другом месте? Я спать хочу. — Остаться с тобой? — и столько искренности в голосе. — Обойдусь как-нибудь, — в её язвительности можно корабли топить и уничтожать, настолько она огромна и ядовита. Возможно, её слова его ранят. В самый центр верующего и великодушного сердечка, но Джоан всё равно. И Джозеф, помявшись некоторое время, уходит. Она специально прислушивается к его удаляющимся шагам, после вертится с боку на бок некоторое время, обдумывая их короткий диалог, и всё равно засыпает, обняв подушку двумя руками. И не снится ей, по сути, ничего. Ничего хорошего, но и ничего плохого. Грин на полном праве считает, что это наилучший подарок, что мог предоставить ей истощённый организм после стольких дней самоистязания.