Монстр напротив

она - дьявол а танцевать с дьяволом, значит сгореть заживо

День 26

Она бежит по лесу, раздвигая руками ветви. Позади слышатся тяжёлые шаги, что набатом звучат в ушах. Джоан ощущает себя чёртовой жертвой, которую преследует хищник с игривым настроением. Вначале загонять до смерти, а после убить с особым наслаждением. Дыхание рваное, постоянно обрывается, и тогда она старательно давит в себе острые приступы кашля. Не сейчас. Не в тот момент, когда она может раскрыть своё присутствие таким глупым способом. Лес кажется нескончаемым. Это полностью территория Сида, и Грин отдаёт себе в этом отчёт, но глупо надеется на наилучший исход. Хотя, нет, не надеется, верит. Поэтому упрямо бежит вперёд, не ощущая ни глубоких царапин от ветвей, ни грязи на голых пятках, ни боли в лёгких. Будто это реально поможет ей спастись. Без оружия и союзников она сразу становится такой жалкой, такой ведомой. Впереди видится просвет, и она молится Господу, чтобы это было не поле. Там скрыться нереально. Джоан делает последний рывок, вываливаясь из-за деревьев, чтобы резко остановиться. Не поле, а резкий склон. Ещё лучше. Она тяжело дышит, резко оборачиваясь, быстро оглядываясь. Только бежать больше некуда. Можно, конечно, попытаться спуститься вниз, но она себе шею быстрее сломает, чем до неё доберутся. Джейкоб выходит неспешно, усмехаясь. Его переполняет превосходство и надменность. Сочится буквально из каждого движения, застилая ей глаза. Грин непроизвольно делает шаг назад, ощущая, как земля резко уходит вниз. Некуда больше отступать, все пути перекрыты. И Солдат это прекрасно осознаёт, оттого ухмыляется шире, отчего ей хочется блевануть ему прямо на потрёпанные временем ботинки. — Оу, это всё? — в его голосе наигранное сожаление. — Признаться, ожидал более красочной погони. Джоан разжимает и сжимает кулаки. — А взгляд совершенно не жертвы, — внезапно говорит Джейкоб, переставая усмехаться. Словно разглядывает в ней нечто действительно стоящее. — Что ж, попробуем по-другому, что-то мне подсказывает, что ты не так уж и никчёмна. Он достаёт из кармана знакомую шкатулку, при виде которой Грин испытывает лишь одно желание: выбить её из рук, бросить на землю и хорошенько попрыгать сверху. Она даже кидается к нему, но не успевает ничего предпринять. Джейкоб ловко уходит в сторону, открывая крышку. «Only you…» Нет. Нетнетнет. «Only you can make all this world seem right». — Выключи, — она зажимает уши руками, мотая головой, но песня оглушительно громкая. — Хватит! — Прореди стадо, Агнец, — голос у Джейкоба глух, словно звучит через толщу воды. — Докажи, что Отец в тебе не ошибся. Пространство плывёт. Её мутит и ведёт из стороны в сторону. Хаос, до этого творившийся в голове, резко обрывается, будто его и вовсе не было. Лишь одна единственная мысль чётко стоит перед глазами: уничтожить Джейкоба. Только тогда эта чёртова мелодия заткнётся, только тогда шкатулку можно будет спокойно сломать. Джоан стискивает челюсть, поднимая голову. Сид стоит в нескольких метрах от неё, глумливо усмехаясь. Словно одним видом говорит, мол, подойди и попробуй, слабачка. И она послушно срывается с места, прекрасно понимая, что идти в лоб нельзя, но других вариантов и нет. Джейкоб напрягается, игриво уходя от нескольких её атак, отвечая в ответ. Его удары жёсткие и бьют в самую цель. Отступить, практически припадая коленями к земле, коротко перевести дыхание и вновь рвануть вперёд. Джоан вёрткая, но невнимательная. Пропускает мимо одну атаку, зато следом ловит две подряд. У неё рёбра трещат так, что в голове отдаётся. И когда кулак достигает цели в виде скулы противника, то Грин себе чуть язык не прикусывает, настолько сильно ей хочется улыбнуться. Их драка — не танец, а глупое избиение. Никакой грации, никаких отступлений. Грин выворачивается, подныривая под рукой, резко выпрямляясь, ломая нос Сиду. Из него мгновенно брызжит кровь, заливая подбородок и окрашивая бороду в тёмные тона. Только тот в ответ лишь ненормально скалится, словно довольно. И Джоан выводит это из себя сильнее, чем что-либо. Она вновь нападает, пытается зайти со спины, но её немощным котёнком отбрасывают назад, впечатывая в дерево. Мешком упав на землю, Грин дрожит от боли и от судорожного кашля, вовремя откатываясь в сторону, потому что на месте, где она лежала мгновение назад, обрушивается чужая нога. Если упадёшь в битве с Джейкобом, то, считай, мёртв. Это понимание приходит удивительно чётко после второго раза. Сид просто стремится забить её ногами, отбивая все внутренности. Джоан давится собственной рвотой, когда получит ощутимый пинок в живот. Хреново. Всё пиздецки херово. Отступив назад, она утирает тыльной стороной ладони рот, сплёвывая кровавую слюну в сторону. Нельзя драться добросовестно. Не с Джейкобом. Грин для него тупо девочка для битья, ничего большего. Нужно быть хитрее, нужно играть на своих преимуществах и его слабостях. Если последние у Солдата и вовсе имеются. И Джоан вновь идёт в лоб, только теперь не нападать. Её действия просчитаны, как никогда раньше. Скользящим шагом подойти как можно ближе, схватить один увесистый удар по уху, что оглушающим звоном отдастся в голове. Здесь главное не упасть. Не оказаться вновь забитой. Ей это всё же удается. Она перехватывает увесистый кулак Джейкоба, не останавливая, но уводя в сторону, вырывается вперёд, вставляя свою ногу меж его, одним мощным рывком опрокидывая на землю. Это можно считать за личную победу, но нет. Сид практически мгновенно пытается подняться, и если бы не пинок Грин в район паха, то ему бы это удалось. Нет, милый, у неё другие планы. Джоан спешно садится на его живот, одной рукой сжимая горло, второй шаря по штанам. Всё это происходит в долю секунды, хотя кажется, что растягивается на часы. Она ругается в голос, наконец, находя нож. Перехватывает рукоять удобнее, занося над ним. Один точный удар, и её проблем нет. Хватит бежать. Скрываться от собственных страхов она устала. Грин опускает нож без сожалений, стремительно, но так и не доносит лезвие до чужой груди. Джейкоб перехватывает её за запястье, сжимая. Их руки дрожат. Грин прикладывает все силы, чтобы опустить лезвие как можно ниже, Сид же наоборот старается оттолкнуть его. «Only you can make the darkness bright» — А ты не так проста, как кажется, — у Солдата всё лицо в крови, восхищение в глазах и кривой оскал на разбитой губе. — Ты стала бы неплохим охотником, Джоан. — Иди нахер, — хрипит она в ответ. А в ответ хриплый смех. — Обязательно, но только после того, как ты очнёшься. Что? — Проснись, Джоан. — Джоан! Голова раскалывается с такой силой, словно по ней ударили чем-то железным и тяжёлым. Грин непонимающе моргает, смотря на Отца, что лежит под ней. Видок у него ещё тот. Разбитый нос, губа, много кровищи. У неё самой вкус металла на языке. Реальность вырисовывается несмело, неаккуратными крупными мазками, будто выходит из-под руки неопытного художника. И чем больше она обретает краски, тем сильнее Джоан понимает, что на самом деле происходит. Она выпрямляется, убирая руку с горла Джозефа, во второй руке у неё нож, остриё которого упирается в кожу на груди мужчины, оставляя царапину. Отец всё ещё держит её за кисть, похоже, сомневаясь во вменяемости. Да она и сама сейчас сомневается. Руки слабеют, и он успевает перехватить нож раньше, чем тот вонзится в податливую плоть. Звучит металлический звук. Оружие отлетает в противоположную сторону, закатившись под кровать. Её бьёт крупная дрожь. Грин смотрит на подрагивающие руки так, будто видит их впервые. Всё ещё сидя верхом на Отце, она понимает, что это какая-то новая стадия помешательства. Неужели она дралась во сне с Джейкобом, а наяву с Джозефом? Что же это делается? В груди всё клокочет и напрягается, ей тяжело дышать, но на этот раз не от тошноты. Просто от самой себя противно. — Дитя, — тихо зовут её. — Джоан, посмотри сюда. Перевести взгляд с ладоней на Отца сложно, но выполнимо. И она делает это, чувствуя влагу, скопившуюся в глазах. — Я… — голос хрипит и срывается. — Успокойся. Джоан не выдерживает, склоняется вперёд, утыкаясь лбом в чужие ключицы, позволяя себе содрогнуться. Она не плачет, просто переваривает всё, что случилось. Осознаёт. И чем больше осознаёт, тем сильнее её душит глухая истерика. Нож. В её руках был грёбаный нож, она стала грёбаным лунатиком, хотя до этого всего подобным не страдала. Боже, какого ж хрена?! Спокойный шепот не приносит в душу должного удовлетворения. Она замирает лишь тогда, когда ощущает руки на своих плечах. Джозеф послушно лежит на полу, обнимая её, прижимая ближе, что-то тихо напевая. Теперь она может различать слова песни, стараясь сконцентрироваться на них, чтобы не раскиснуть сильнее, чем есть. — Прости, — глухо бурчит, зажмурившись. — Прости. Слова даются намного легче, чем кажется изначально. Несмотря на всю ту херню, что происходила между ними, всю мудацкую натуру Отца и её истеричный характер, Джоан чётко осознает одну мысль: она чуть его не заколола. Чуть не убила Джозефа своими же руками. Ей страшно представить, что было бы, не очнись она в подходящий момент. Стала бы она пытаться и дальше вонзить лезвие в чужую плоть? Определённо. Но больше всего её страшит не это. Не собственное помешательство, хотя должно бы. А само понимание того, что Отца могло не стать. По её вине. И одна эта мысль заставляет жаться сильнее, ища утешения и прощения. Убийца. Монстр. Вот кто она. Здесь не нужно искать себе оправданий. Даже в бессознательном состоянии она стремится оборвать чью-то жизнь. Когда она успела потерять себя? — Наблюдайте за собою. Если же согрешит против тебя друг твой, выговори ему; и если покается, прости ему. Джоан разрывают противоречивые эмоции. Они обращены и к ней, и к Отцу. В груди неукротимым потоком полыхает гнев. Она стремительно выпрямляется, смотря на него с обжигающе холодной яростью. — Как ты можешь так просто прощать?! — в ней огромное количество негодования. А вопрос в голове звучит несколько иначе: «Как ты можешь так просто прощать меня, если я сама себя простить не могу?». — Я тебя чуть не убила! Я была близка к этому! — кричит она, срываясь. — Неужели тебе не было страшно? — Успокойся. — Нет, — Грин качает головой, ударяя его кулаком в грудь. Не сильно, скорее, чтобы хоть куда-то выплеснуть переполняющие её чувства. — Нет. Как можно так наплевательски относиться к собственной жизни? Как?! — Бог не даст забрать меня, — спокойно говорит Джозеф. Он лежит под ней, полностью открытый и такой неподвластно смиренный, что ей хочется удушить его. — И я уверен в том, что Господь не даст тебе убить меня. — И почему? — Потому что ты была послана Им мне. Ты моя. Джоан душит истеричный смех. Тупее ситуации и не придумаешь. Избитый ей же мужчина вещает ей, что она не способна его убить. Смешная шутка. Да она была близка к этому, как никогда. Немного усилий и меньше сожаления, и всё. Смерть стоит на пороге, зазывая за собой на тот свет. И ведь никто не поможет. Абсолютно никто. — Ты такой мудак, — устало заключает она. — Такой самоуверенный мудак. Мотает тяжёлой головой, склоняясь обратно, вновь упираясь лбом в его ключицы. Мысли блуждают из крайности в крайность, не останавливаясь на чём-то конкретном. Она не хочет думать об этом так тщательно, а то обязательно свихнётся. Страшно представить, что будет дальше, если кошмары не успокоятся. Она боится спать и… «Я испугалась за тебя», — говорит она Джозефу мысленно, закрывая глаза и бесшумно выдыхая. — «Ты ублюдок, но я так испугалась за тебя».

***

Джоан открывает глаза ровно в тот момент, когда шаги Отца становятся еле различимыми на фоне остальных звуков. С момента её срыва прошло порядком двух часов. Поначалу она просто лежала на мужчине, стараясь придти в себя, чуть дыша, и тот, похоже, решил, что она уснула. Аккуратно приподнявшись, Джозеф переложил её на кровать, опустившись рядом на пол, всё это время держа за руку и шепча под нос какие-то молитвы, наверное. Разочаровывать его она не стала. Да и говорить особо не хотелось. Не после того, что произошло. Она всё ещё чувствует себя крайне паршиво, но это полбеды. Грин оглядывается, замечая что освещение в комнате приглушено, как и в коридоре, значит двенадцать часов, отведённых на бодрствование, подходят к концу. Но она не собирается больше ложиться спать. Не этой ночью. Поднявшись, Джоан переводит дыхание и направляется к лестнице, прислушиваясь. Ей неизвестно, куда именно пошёл Джозеф, но что-то подсказывает, что в свою персональную комнату для молитв. Что ж, пусть так и будет. Она же устремляется по другому спуску на третий этаж, а там уж в одну из дальних помещений с резервуарами. Здесь в углу есть железные шкафчики для инструментов, а ещё, по счастью, заначка Датча. Уж неизвестно, от кого именно он прятал дорогой алкоголь, но сейчас он придётся кстати. Грин почти слезу пускает, даже с того света приятель умудряется ей помогать. Вытаскивает наугад первую попавшуюся под руку бутылку, устремляясь назад, на первый этаж, к своей любимой загерметизированной двери. На этот раз её никто не потревожит. Отец уверен в том, что она спит, значит, он может спокойно молиться. А молитва у него занимает, как минимум, час, а то и больше. Пошатываясь, Грин забирается к двери, пристроившись на ступеньках. С трудом откупорив бутылку, она принюхивается, лишь после смотря на этикетку. Коньяк. То, что нужно. Раньше Джоан никогда бы не стала забывать собственные проблемы в алкоголе, но сейчас это выше её. Справиться самой в такой ситуации, когда она беспомощна и слепа, как новорождённый котёнок, невозможно. Выдыхая, подносит горлышко к губам, делая короткий глоток. Жидкость обжигает горло, концентрируясь теплом в животе. На глазах выступают слёзы, от неожиданности она сгибается в приступе кашля, утыкаясь в колено, стараясь делать это как можно тише. Просто отвратительно. И как это можно пить? Тут же приходит ответ: ну, умные люди не глушат коньяк в одно лицо без закусок и прочих плюшек. Это только она дура. Несколько минут уходит на то, чтобы немного успокоиться и перевести дыхание. Желание напиться немного меркнет, но не уходит окончательно. Джоан не отступает от собственных целей, поэтому с неким сомнением делает очередной глоток. Он получается больше. Алкоголь вновь обжигает горло, отдаваясь в нос, вызывая слёзы, но это уже ожидаемо, по крайне мере. Она задерживает дыхание, после медленно выдыхая. Нормально. Всё в порядке. Пить можно. Грин приваливается плечом к стене справа, отпивая совсем немного. Она не думает ни о чём. Просто смотрит перед собой, изредка прикладываясь к бутылке, пока пространство перед глазами не начинает плыть. Джоан тяжело моргает, выпрямляясь, ощущая, как её ведёт в сторону. Фокусируя взгляд на бутылке, она видит, что, по сути, выпила не так уж и много. Но, наверное, с неё хватит на первый раз. Горечь от кошмара растворяется в алкоголе с удивительной быстротой. На её место приходит тепло и некая дезориентированность. Джоан отставляет бутылку в сторону, решая, что уберёт её потом. Когда-нибудь никогда, например. Хватаясь рукой за стену, она поднимается на ноги, но тут же опускается обратно, чуть не нырнув рыбкой вперёд. Нет-нет-нет, так не пойдёт. Вдохнув, она начинает аккуратно соскальзывать с одной ступени на другую, пока ноги не касаются пола. Вот так лучше. Теперь нужно встать. Такая мелочь, но что-то так сложно. Грин поднимается рывком, мгновенно привалившись к стене, переводя дыхание. Так, ладно, всё хорошо, сейчас она немножко постоит с закрытыми глазами и пойдёт. Вот сейчас и пойдёт. По коридору Джоан передвигается медленно и вдумчиво, смотря вниз, помогая себе рукой. Главное не запутаться в собственных ногах, а с остальным можно будет справиться. Её радует то, что спать не хочется. В ней удивительно много энергии, которую хочется потратить на что угодно, но никак не на сон. Хм-м, а на что ей хотелось бы её потратить? Перед глазами мгновенно встаёт единственный человек, имеющийся в наличии в бункере. В наличии, хех, смешно звучит. Грин улыбается себе под нос, а после делает усилие и отталкивается от стены, чтобы сделать несколько шагов влево и прислониться к противоположной. Вдох-выдох, всё, можно продолжить. До комнаты Отца она добирается удивительно шустро, практически ни разу не упав. Правда, она ещё не решает, что именно хочет: чтобы мужчина был внутри или же нет. Но если он будет внутри, то опять её будут ругать. Может, не идти? Эта дельная мысль приходит в голову ровно в тот момент, когда она достигает дверного проёма и делает размашистый шаг внутрь, приваливаясь плечом к косяку. Джозеф в комнате как раз готовится ко сну. Пытается. Короче, делает что-то непонятное с о-очень серьёзным лицом. Джоан непроизвольно прыскает в кулак, когда Отец оборачивается к ней, смотря удивлённо. — Ты та-акой, кхм, серьёзный, — довольно тянет она, щурясь. — Дитя, — а вот Сид явно не настроен на милый диалог, — ты ведь знаешь, что злоупотребление алкоголем — грех? Вина и крепких напитков не пей… чтобы вы могли отличать священное от несвященного и нечистое от чистого. — Господи, спаси мою душу, — Джоан закатывает глаза, складывая руки на груди, стараясь не пошатываться и не сползать на пол. — Ты знаешь, что быть таким занудным мудаком тоже грех? Джозеф хмурится. Делает резкий шаг к ней, хватая за плечи, хорошенько так встряхивая. У неё от неожиданности аж звёздочки плывут хороводом, настолько это было сильно. Алкоголь подступает ко рту, но она его проглатывает, стараясь сфокусировать взгляд на строгом мужском лице. — Почему каждый раз, когда я думаю, что ты способна исправиться, ты вновь отворачиваешься от Бога? — Похоже, разочаровывать людей моё призвание, уж извини, — хмыкает она, пытаясь вырваться, но попытки настолько вялые, что Отец даже внимания на них не обращает. — Перестань губить себя, — цедит он недовольно. — Перестань пытаться меня спасти. В голубых глаза Отца пропасть без дна, кишащая зубастыми монстрами. Он смотрит так, словно обещает обрушить весь гнев небес. Выжидающе и властно. В карих глазах Джоан прорва необоснованной смелости и минимум дельных мыслей. У неё есть свои твари, некоторые пострашнее, чем у Джозефа, но все они сидят по клеткам. Пока. По сломанным, покорёженным и покусанным, но клеткам. Его пальцы, впивающиеся в плечи, единственное, что держит Грин в этом мире. Единственное, что вообще держит её в относительно здравом сознании. Ей хочется откинуть голову назад и рассмеяться, настолько комична ситуация. Но вместо этого серьёзность. Джоан не спешит сбежать от близости, скорее, сейчас она ищет её так отчаянно, что с ума сойти можно. И эти глаза напротив. Эти покоряющие глаза. Если бы Грин встретилась с Сидом при других обстоятельствах, то обязательно арестовала бы его. Нельзя быть мудаком с такой обворожительной мордашкой. Просто нельзя. Это противозаконно. Напряжение между ними чуть молниями не искрится. Она не выдерживает первой, подаётся вперёд, прикасаясь губами к чужим. Сухим и напряжённым, но безмерно горячим. Джоан проводит по ним языком, наблюдая за реакцией Отца. Ну же, давай. Её плечи стискивают сильнее, впиваясь в кожу, оставляя синяки, но не отталкивают. В ней огонь необузданных разномастных эмоций, смешиваясь, они превращаются во взрывоопасный коктейль чувств. И она хочет больше, острее, жёстче. Джозеф тянет её податливое тело на себя, его ладони переходят на лицо, обхватывая его, не давая и шанса отстраниться. Целуется он неплохо. О-очень неплохо. Джоан упирается ему в грудь, привстаёт на носочки, пытаясь перехватить инициативу. Игриво кусается, посасывает нижнюю губу, но всё тщетно. Отец непоколебим, пресекает любое посягательство на власть. Мягок, но непреклонен, словно не с девушкой целуется, а с произведением искусства. Грин практически виснет на нём, вплетая пальцы в волосы, расслабляя пучок. И хоть кислорода уже не хватает, желания отстраняться нет. Джоан трётся об него грудью, не поддерживаемой лифчиком. Соски напряжены и покалывают, проступая через тонкую ткань футболки. Джозеф не может этого не ощущать. Напоследок она прикусывает его язык, с неохотой отстраняясь. Дышит тяжело, чуть приоткрыв рот, взирая на мужчину шальными глазами. Сейчас тот выглядит совершенно по-другому. Не лидер секты, не заботливый фанатик и, не стремящийся наставить на путь истинный Отец. Перед ней совершенно иная сторона, совершенно неизвестная до этого момента, но такая притягательная. Она тянется к нему вновь, но губы скользят по колючей щеке. — Эй, так нечестно, — в Джоан недовольства столько, что хватит с лихвой на десяток человек. — Нет, дитя. — Ты серьёзно называешь меня дитя после этого? — она вновь подаётся вперёд, но Джозеф отворачивается, поцелуй приходится теперь на подбородок. — Боже, ну ты и засранец. Ты же хочешь меня, папочка. — Не нужно осквернять… — А то что, отшлёпаешь меня? Отец смотрит хмуро, но без угрозы. Взирает с высоты своего роста так строго, хотя у самого грудь вздымается. Джоан не нужно хорошо разбираться в людях, чтобы понимать, что мужчина её хочет. Это ощущается на каком-то подсознательном уровне. Женская интуиция, кому как угодно будет. — Джоан. — Да-а? — Это говоришь не ты, а алкоголь, — качает головой Джозеф. — Видит Господь, я не собираюсь идти на поводу у греха. — Господь видит только то, что ты полный дурак, — она закатывает глаза, выжидая. Но Отец молчит, а у Джоан не такое уж и железное терпение. Обречённо вздыхая, она отстраняется и, пошатываясь, идёт до его постели, плюхаясь на неё. С удовольствием вытягивает ноги, складывая руки под грудь. Джозеф оборачивается к ней, окидывая взглядом, но она прекрасно видит, как его глаза задерживаются чуть дольше в районе её груди с напрягшимися от желания сосками. То, что она не может стоять прямо, ещё не значит, что алкоголь ей мозг полностью отключил. Грин прекрасно осознаёт, на что собирается пойти. Пусть и не в полной мере, но всё же. Пофиг. Она так устала сдерживаться и постоянно мириться с одиночеством. В прошлом она такой не была, всегда общительная, нуждающаяся в тактильном контакте, ей было сложно обходиться без человеческого общества. — Проспись, и мы поговорим, — чеканит Сид. — Я твой Отец, а ты моё дитя, мы не можем… — На всех своих детей ты смотришь с вожделением, Оте-ец? — перебивает его Джоан, усмехаясь. Нет. Определённо нет. У Джозефа крайне выразительно лицо, когда он не пытается контролировать каждую свою эмоцию. Он не поддаётся греху, нет. Он намного выше этого. Но эта девушка, так вольготно расположившаяся на его кровати, так призывно смотрящая в ответ пьяными глазами, не даёт покоя. Она подобна опухоли, что разрастается внутри организма, подавляя и убивая. Словно личная лихорадка, способная сжечь его всего за несколько дней. Персональный грех. Господь посылает ему испытания, чтобы сделать сильнее. Джоан — дар Божий, её имя буквально кричит об её предназначении, но он был так глух к этому всё время. Дар Господний для Отца. Можно сказать, что из рук в руки. Ни одна встреча не происходит просто так, всё предрешено изначально. И то, что эта девушка оказалась там, в церкви, и то, что именно она надела на него наручники, и то, что убила его семью, завладев им полностью. Всё. Всё это предрешено. И сколько бы Отец её ненавидел, сколько бы не давил в себе жажду мести, нельзя отрицать самого факта, что она ему симпатична. В Грин присутствует некая природная притягательность. Она всегда присутствует в таких миниатюрных девушках, что с виду хрупки, подобно хрусталю, а морально способны дать фору любому взрослому мужчине. Джон говорил, что её грех — гнев, и отчасти был прав. Только не активное проявление гнева, как все привыкли думать. В Джоан была другая сторона ярости. Она практически не сжигает окружающих, не отражается в вспышках неконтролируемой агрессии или чём-то подобном. Такой гнев работает лишь против своего хозяина, сжигая того изнутри, испепеляя и подчиняя. Страшный грех, один из самых опасных, по его мнению. Один из тех, что вытравливается другим грехом, и никак иначе. Он делает шаг навстречу, проводя пальцами по контуру девичьего лица, останавливаясь под подбородком, вынуждая вскинуть голову. Внутри Джоан всё дрожит. Теплота от выпитого концентрируется внизу живота жарким очагом. У неё в голове ни одной здравой мысли, зато огромное количество пошлых. Алкоголь больше не помогает. Не придаёт смелости, но ей и не надо. — Я помогу тебе справиться со всеми твоими грехами, — хрипло говорит Джозеф, заглядывая в её полуприкрытые глаза. — Тебе нужно лишь пожелать искупления… хочешь ли ты искупления, дитя? Она облизывает пересохшие губы, тяжело сглатывая вязкую слюну. — Да, Отец. Сид прикрывает глаза на несколько мгновений, прежде чем вновь открыть и взглянуть по-новому. Он отпускает её подбородок, но не отступает, наклоняясь вперёд. Еле ощутимо скользит руками по бокам, подхватывая подол футболки, стягивая через верх. У Джоан хватает сил лишь на то, чтобы поднять руки и не мешать ему. Как только вещь отбрасывается в угол кровати, она ощущает себя не слишком уютно. Ведёт плечами, ощущая прохладу, но прикрыться не пытается. В ней всё ещё играют остатки решительности, поэтому, немного помявшись, она с вызовом смотрит в сторону мужчины, несколько опешив. Джозеф оглядывает её искренним восхищённым взглядом. Словно произведение искусства. Словно что-то безмерно дорогое и крайне хрупкое. Лёгкий румянец окрашивает бледные щеки Грин, она всё же не выдерживает, отводя взгляд. Невозможно оставаться спокойной, когда на тебя так смотрят. Ей кажется, что ни один мужчина до этого никогда не смотрел на неё с таким восхищением. И это невольно подкупает. Со штанами она справляется самостоятельно, сбрасывая те на пол, оставаясь в одних трусиках. Забирается на кровать, двигаясь к изголовью, чуть отклоняясь на подушку. Немного неловко, но она не представляет секс с Джозефом как-то иначе. Неспешный, нерасторопный, смущающе долгий. Сид неспешно расстёгивает ремень, сбрасывает джинсы, становясь одним коленом на кровать. Тянется навстречу, припадая сухими губами к открытой шее. Мужчина нависает над ней, практически вжимаясь, позволяя почувствовать всего себя. И то, что Джоан ощущает, ей определённо нравится. Джозеф скользит вниз, оставляя невидимую дорожку поцелуев, спускается к ключицам, долго обводя языком буквы. Кожа на этом месте особенно чувствительна, и Джоан непроизвольно ахает, когда он прикусывает её, втягивая в рот. Грин не сопротивляется, просто тяжело дышит и впитывает в себя ощущения. Ей хочется брать и не отдавать, хочется, но не сейчас. Пока ей нравится эти кроткие поцелуи в плечо, еле ощутимое прикосновение пальцев к бокам. Джозеф спускается руками ниже, забираясь под ткань трусиков, оглаживает кожу, но дальше не заходит. Пока ещё нет. Дразнит, изучает, следит за реакцией. Подводит к грани так медленно и сладко, что она не выдерживает, начиная ёрзать. Между ног давно мокро. Джозеф скользит языком вниз, доходит до грудей, накрывая одну рукой, массируя. Сосок другой берёт в рот, прикусывая, втягивая глубже, сжимая между зубов, наслаждаясь. После с характерным звуком выпускает, прикусывая нежную кожу полушария, оставляя след от зубов. Меняется. Сжимает обеими руками груди, терзая до тянущей боли и невыносимого покалывания. Пока кожа не окрашивается в красный цвет и на ней не расцветают ощутимые следы от укусов и отпечатков пальцев. Это не больно, но ощутимо сводит с ума. Слишком остро, так не похоже на самого мужчину. — Быстрее, — шипит она, поджимая живот от напряжения. — Терпение, — коротко откликается Джозеф, оставляя короткий засос под правой грудью, словно метка. Джоан ёрзает, недовольно постанывая. У неё терпение на пике. Прелюдия это, конечно, хорошо, но ей хочется острее. Не так. В конечном итоге, она просто не выдерживает, обхватывает лицо Отца руками, заставляя того отвлечься, втягивая в поцелуй. Несдержанно кусает за губу, ощущая слабый вкус крови, а после ловко переворачивает того на спину, подминая под себя. Такое положение ей нравится намного больше. Она поддаётся вперёд, практически полностью ложась на него, скользя пальцами вниз по бокам, добирается до резинки нижнего белья, стягивая то вниз. А сейчас, ох. Джоан закусывает нижнюю губу, приподнимаясь, приспуская трусы, после вовсе снимая. На лицо Джозефа старается не смотреть, слишком смущает. Вместо этого она устраивается поудобнее, скользит вниз, позволяя влажной голове скользнуть меж половых губ, упираясь в пульсирующий клитор. Так близко. Она упирается ладошками в его грудь, скользя вниз и вверх, ощущая напряжённый член всем своим естеством. Вот уж реально пиздец. Грин горит от не сдерживаемого желания. Пылает изнутри, непроизвольно сжимая бёдра, а после, словно очнувшись, разводит их шире. Вот уж действительно порочно. Находит в себе силы и осторожно смотрит на Отца, что всё это время сосредоточено наблюдает за её лицом. Не выдерживая, она вжимается в ствол, скользя вверх, ощущая головку у входа. Упирается, но глубже не проходит, хотя может. Джоан оставляет короткий поцелуй на губах Отца, заглядывая ему в глаза, что горят не хуже неоновых огней в столице. И понимает, что сдерживаться больше нет смысла. Облизывает нижнюю губу, поддаваясь назад и приподнимаясь, заводя одну руку назад. Обхватывает пенис ладошкой, направляя в себя, насаживаясь. Медленно, вначале пытаясь привыкнуть, а после резко опускается до упора, ощущая небывалую наполненность внутри. Изо рта вырывается стон, она напрягается, обхватывая член влажными стеночками, чуть приподнимаясь вверх, чтобы вновь опуститься. Повторяет это несколько раз, сдавленно дыша. Джозеф поддерживает её за бёдра, первое время полностью отдавая ей бразды правления. У него самого разум плывёт от невыносимого жара. Одно то, как Грин трепетно обхватывает его, как стонет, когда опускается до упора и ёрзает, чувствуя его внутри, практически рушит любые стены. В какой-то момент Джозеф привстаёт, полностью выходя из девичьего тела, чтобы жёстко развернуть Джоан к себе спиной, поставив ту на колени. Не сдержавшись, она валится вперёд, утыкаясь лбом в кровать, выставляя вверх соблазнительную задницу. Чуть напрягается, когда ощущает, как Сид нежно оглаживает ягодицы, будто готовый в любую секунду ударить. Но этого не происходит. Джозеф лишь вновь приставляет головку ко входу во влагалище, резко проникая внутрь на всю длину, вырывая из Джоан стон. Двигается уверенно и размашисто, но никак не жёстко. Все действия размеренные, вход до упора, что аж яйцами ударяется о девичью кожу, после поддаётся назад, выходя практически полностью, лишь для того, чтобы вновь оказаться внутри. Ему нравится ощущать, как нежные стеночки сжимают его член, не желая выпускать. Грин может и не отдавать себе отчёта, но в этой позе она выглядит такой откровенно покорной, распятой на собственных грехах. Стонет так чувственно, так искреннее, что он непроизвольно сжимает её бока сильнее, начиная двигаться отрывисто, ощущая прилив тяжести. Наклоняется вперёд, практически накрывая её собой, проводит рукой по подтянутому животу, обхватывает грудь, сжимая тугой сосок между пальцев и оставляя короткий поцелуй на остром плечике. Джоан сладостно прогибается, когда ощущает как вторая его рука накрывает клитор, начиная массировать. Вместе с лёгкими поцелуями и ощущением члена, что заполняет до краёв, чувства непередаваемые. — Джо-озеф, — стонет она с придыханием, вжимаясь лбом в постель. — Пожалуйста… ах, быстрее, давай же, — он кусает её за плечо куда ощутимее, но всё равно всё ещё нежно. — Боже, бля-ять, Отец. Несколько отрывистых толчков, и Джозеф вжимается в неё, не сдержанно кончая. Горячее семя заполняет всё внутри, заставляя закусить губу. Отец тяжело дышит, интенсивнее массируя клитор круговыми движениями, подводя Джоан следом к черте. Оргазм накрывает разум полупрозрачной тканью, заставляя содрогнуться. Отдаётся блаженством в каждой клеточке тела. Дыхание сбивается, и некоторое время она просто лежит с закрытыми глазами не в силах пошевелиться, всё ещё ощущая опавший член внутри. И это не вызывает ни малейшего отторжения. Грин выдыхает, заёрзав. Алкоголь не выветривается из неё полностью, но хорошенько так притупляет влияние. Джоан лениво обдумывает произошедшее, но не чувствует какого-нибудь стыда за сделанное. Ей было приятно. Очень приятно, если говорить на чистоту. Кто же знал, что Отец настолько страстный в постели. Через несколько секунд Джозеф отстраняется, садясь рядом. Грин ощущает внутри пустоту, от которой хочется поморщиться, но вместо этого она разворачивается, с трудом садясь неподалёку, переводя дыхание. Между ног ещё влажно, а мышцы настолько слабы, словно глина. В сторону мужчины смотрит украдкой, видя его поникшие плечи и задумчивый взгляд вниз. Ну, нет, только не самокопания. Закончила она, начал он? Джоан иронично хмыкает, а после, используя остатки сил, подползает к нему сзади, прижимаясь грудью к мужской спине, закидывая руки на плечи. Сейчас у неё настолько хорошее настроение, что невольно на нежности тянет. Пусть даже эти нежности будут обращены к чокнутому фанатику. — Что за кислое лицо, м? — хмыкает она, прикасаясь щекой к его виску. — Не понравилось? — Мы сотворили грех, — хмуро заключает Сид. — О, скажу тебе, что люди творят его каждый день… творили, — поправляет Джоан, закатывая глаза. — Похоть всегда была и есть, расслабься. — Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть. Ей не нравится то, куда вновь заходит их разговор. Она слишком прекрасно себя чувствует, чтобы сцепиться с Сидом из-за какой-то там религии. — Ну, фактически, это ведь не грех, — задумчиво тянет она. — С чего ты это взяла? — Ты ведь сам сказал, что Господь послал меня тебе, — вкрадчиво говорит Грин. — Не для простых пререканий ведь. Она знает, что пожалеет об этих словах. Сказать это, значит, практически признать его власть над собой. Открыто заявит, мол, да, я соглашусь с некоторыми твоими словами, возможно, даже со всеми. Но сейчас ей как-то плевать на это. Главное, чтобы Джозеф не хандрил, с остальным уж как-нибудь разберётся. — И Ад следовал за ним, — задумчиво повторяет он, поворачивая к ней голову, заставляя чуть отстраниться, чтобы не столкнуться лбами. — Господь послал тебя, чтобы проверить меня. Ты — три греха во плоти: гнев, гордость и похоть. Он испытывает мою стойкость, проверяет, способен ли я подчинить тебя, направить на путь истинный, или же грехи во мне всё ещё сильны, и победишь ты, и утянешь на дно уже меня. — Оу, и что ты решил? — у Джоан даже иронии нет, кажется, будто она привыкла уже ко всему. — Ты встанешь на путь истинный. Грин театрально выдерживает паузу, прежде чем заговорить: — И это круто, но пока я даже на ноги встать не могу, — она льнёт к нему, оставляя короткий поцелуй на открытой шее. — Донесёшь меня до душевой? — Алкоголь всё ещё воздействует на тебя, дитя. — Ну, не-ет, давай без этого «дитя», мы с тобой только что переспали, хватит с этим. Джозеф поднимается на ноги, оборачиваясь к ней. Похоже, кто-то совершенно не смущается своей наготы, зато вот Джоан мгновенно затыкается и отводит взгляд в сторону. Прикрыться не пытается, но всё равно румянец на щеках проявляется. — Это было искупление. — М-м, и многим ты так грехи отпускаешь? — окей, язвительность у неё в крови, тут даже стеснительность не поможет. — Это было персонально для тебя, дитя. — Польщена. Грин открыто усмехается в ответ, протягивая к нему руку. Отец несколько медлит, прежде чем поднять её с постели, направившись к выходу. Вплоть до душевой они не общаются. Сид где-то в своих мыслях, Джоан обдумывает произошедшее, но всё чаще и чаще приходит к мысли, что не жалеет. Как бы Джозеф её не бесил, как бы сильно ей не хотелось его убить, но он всегда чем-то притягивал. Между ними слишком много противоречивых эмоций. Рано или поздно это привело бы к чему-нибудь. Например, к смерти кого-нибудь из них, так что секс — наименьшее из зол. К тому же, Джоан понравилось. Она всё же взрослая девочка, может честно признаться себе в том, что этот мудак удивительно хорош в постели, пусть даже и загоняется на счёт похоти. Кто из них вообще не загоняется на счёт чего-нибудь? Да, никто. Трахнуться со своим бывшим врагом, а теперь, подобно принцессе, кататься у него на руках. Бункер не просто меняет людей. Он ломает их. Здесь даже нет такого понятия, как Отец влияет на неё или она на него. Они оба влияют друг на друга в равной степени. Оба меняются, оба этим не слишком довольны, но здесь уж ничего поделать нельзя. В тяжёлые думы Джозефа Джоан не лезет, но сама для себя всё решает удивительно быстро. Движение против течения удивительно сильно портит ей нервы, почему хотя бы раз в жизни попробовать не напрягаться и посмотреть на то что будет? Что-то подсказывает Грин, что это будет не таким уж плохим вариантом.