Монстр напротив

День 50

— Ты станешь прекрасным Вестником, — Джозеф говорит спокойно, перебирая её волосы в руках, направив задумчивый взгляд куда-то вверх. Джоан, удобно устроившись на его груди, скептически хмыкает. К концу подходит второй месяц их пребывания в бункере, и она смело может заявить, что их отношения с Отцом терпят некоторые изменения. Конечно же, не столь критические, но вполне значимые. Они до сих пор пререкаются, не слишком любят друг друга, но, по крайней мере, теперь не пытаются выместить это посредством причинения физической боли оппоненту. Есть же куда более интересные способы. Не хочется этого признавать, но Грин отчаянно цепляется за Джозефа. За его непоколебимую уверенность, спокойствие и целеустремлённость. В то время, как она сама сходит с ума от скуки и неопределённости будущего, пропадая в радиорубке чуть ли не целыми днями, Сид умудряется оставаться мирным островком среди всей этой паники. И это невольно придаёт сил. Изредка смотря на него, она заставляет себя делать глубокий вдох, чтобы взглянуть на всё трезвым взглядом. Из неё просто ужасный выживальщик. Бункер и Джоан вещи настолько несовместимые, что чокнуться можно. Тут даже два месяца не прошло, а она уже готова на стенку лезть. Её эмоциональность сейчас разыгрывает против неё выигрышные карты. В ней чересчур много надежды, веры, непринятия, оттого и паники. Порой это притупляется, а в иной случай бушует не сдерживаемым пожаром. — Вестником чего? — интересуется она, лениво щурясь. — Божьей воли, разумеется. — Не собираюсь я ничью волю нести, — Джоан закатывает глаза, потираясь щекой о мужское плечо. — То, что мы спим, ещё не значит, что я уверую и побегу за тобой словно послушная собачка, хорошо? У Джозефа размеренное дыхание и мысли. Они текут неспешным потоком по отведённому им каналу, не смешиваясь и не стремясь выбраться из берегов. Сам мужчина подобен реке. На первый взгляд последовательной, но такой необузданно опасной. — Хорошо, — мягко соглашается он и неожиданно быстро. — Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. Человек не рождён с верой, она приобретённое качество, каждому нужно время, чтобы её принять. — Ну, так дай мне время, хорош давить. Джоан не хочется спорить с ним. Не сейчас. С Отцом легче согласиться и после сделать всё по-своему, чем спорить и, в конечном итоге, не сделать ничего. Раньше Грин искренне полагала, что идти на компромиссы — это не её. Она могла где-то согласиться с человеком, где-то оспорить его мнение, но второе выходило намного чаще первого. Так она была устроена. Ей родители постоянно твердили, что из-за её дерьмового характера она никогда не выйдет замуж. Слишком бескомпромиссная, таких не любят. С Сидом она научилась быстро выдыхаться. Каждый раз ругаться с ним, злиться и доводить себя чуть ли не до нервного срыва явно не вариант. Она ведь умненькая девочка, кто ещё знает, сколько им здесь сидеть, а ей нужен здравый рассудок под конец. Ну, или относительно здравый. Здесь уж как повезёт. В общем, к чему она ведёт, Джозеф — это стена, Джоан — упрямый баран, который постоянно бодается с этой самой стеной, которая никогда с места не сдвинется. Так не легче ли перестать бодаться, хотя бы, видимо? Отец не верит её словам, но делает вид, что так оно и нужно. Послушно замолкает, прикрывая глаза, зарываясь пальцами глубже в волосы, продолжая массировать голову. Он умеет быть нежным. Изумительно нежным. Если бы она не испытывала это на своей шкуре, то никогда бы и не подумала. Будто для Джозефа секс не является просто сексом. Каждый раз, когда Джоан раздевается перед ним, он смотрит таким непередаваемым взглядом, что душу из тела способен вышибить. Слишком много в нём неясного восхищения, желания и трепетной нежности. Не могут чокнутые фанатики смотреть подобным образом. Не укладывается это в её голове. Но Отец смотрит, продолжая смущать. Всё-таки Грин девушка. Пусть с дерьмовым характером, повадками солдата, судьбой убийцы, но девушка. И все эти незначительные мелочи, постепенно складывающиеся в одну картину, невольно покоряют её разум. Она просто устала быть сильной. Устала сражаться с монстром напротив. Её тоже можно понять. Заснуть в объятиях Джозефа уже привычное дело, как и проснуться на нём. Когда ей стало плевать на собственные принципы? М-м, после первого их секса, кажется. Да, определённо тогда. Отец продолжает быть монстром. Джоан агрессивной истеричкой. А ещё они трахаются. Добро пожаловать в этот сумасшедший бункер, порой ей кажется, что все они давно сдохли, а это лишь конвульсии её больного разума. Очень долгие и удивительно красочные конвульсии, у неё на такое никогда бы фантазии не хватило.

День 72

Джозеф летит на пол, болезненно морщась. Джоан довольно скалится, смотря на него сверху вниз с победным огоньком во взгляде. Их тренировки проходят на третьем уровне. Здесь есть пара пустых складов непонятно для чего. Судя по всему, в них должно храниться какое-то оборудование, которого нет. Ну да и насрать. Для Грин это теперь помещение для занятий физическими упражнениями. Она здесь и бегает по утрам иногда, и вспоминает некоторые приёмы. Первое время тренируется одна, прерываемая лишь лёгким гудением механизмов. После как-то раз к ней заглядывает Сид. Поначалу близко не подходит, наблюдает издалека и молчит. После начинает приносить сюда свои листы и, умостившись прямиком на полу, что-то самозабвенно пишет, изредка поднимая на неё взгляд. Если изначально это серьёзно напрягает, то через неделю она научилась не обращать внимания и делать всё так, будто она здесь одна. Ну, а в какой-то прекрасный момент Джозеф и вовсе заявляет желание поучаствовать. Она тогда окатывает его недоверчивым взглядом, шутит что-то о том, что боится его сломать, но смысла отказывать не видит. Что ж, Отец её не удивляет. Он умеет драться, при этом вполне так сносно. Джоан сразу же вспоминает сурового Джейкоба, который, скорее всего, как раз и постарался, чтобы его «семья» имела возможность самостоятельно себя защищать. Хоть как-нибудь. Первые два дня Грин держится нейтрально, изучая возможности мужчины, но ничего особо опасного для себя не находит. Ну, и на третий день уже укладывает его на лопатки. Тогда же приходит и понимание того, что в свободном пространстве, без оружия и один на один она спокойно может его победить. Сразу же вспоминаются все те моменты, когда он зажимал её в узких коридорах или хватал так, чтобы она обязательно оказывалась к нему спиной. Ублюдок тоже прекрасно осознавал её силу, считаясь с ней. Это льстило, но недостаточно. Джоан просто вёрткая, оттого способна дать отпор, было бы у Джозефа больше практики, и тут уж удача могла повернуться совсем неожиданной стороной. — Ещё разок? — интересуется она, улыбаясь. — Испытывать радость от насилия грешно, — неодобрительно качает головой Сид, но при этом не выглядит слишком уж, гм, праведным. — Можно подумать, что тебя так сильно это беспокоит, — парирует Джоан, протягивая ему ладонь. С некой заминкой Сид хватается за неё, поднимаясь на ноги, а в следующее мгновение уже резко дёргает на себя. Но у Грин хватка крепка. Она стремится в сторону, выкручивая руку, собираясь вывернуться и отойти, но делает лишь хуже. Джозеф хватает её за вторую кисть, выкручивая и ставя подножку. Пол неприятный и холодный. При падении Джоан ударяется спиной, недовольно шипя проклятия, пока мужчина нависает над ней, фиксируя в одном положении. У него крайне безмятежное лицо. И от одного его вида Грин дёргается сильнее, стремясь освободиться, но не может. Держат её удивительно крепко. Через пару десятков секунд приходится послушно замереть и сдаться, тяжело дыша. — А ты, оказывается, не промах, — с неохотой признаётся Джоан, пытаясь сдуть пряди, упавшие на глаза. — Строил из себя слабого неумёху лишь для того, чтобы уложить меня на лопатки, как недостойно, Отец. — Я не строил немощного, дитя, — оскорблённо хмыкает Джозеф, отпуская её руки, откидывая пряди с девичьего лба, — всего лишь выжидал подходящего момента, чтобы одержать победу. Грин неодобрительно качает головой, стремительно подаваясь чуть вперёд, хватая Сида за ворот рубашки, притягивая ближе. Поцелуй получается яростным, будто бы она стремится всю свою досаду выместить на нём. Джозеф нависает близко, расставляя руки по обе стороны от её головы. Не отвечает, но и не спешит отстраниться. Просто даёт возможность перебеситься, выместить всё негодование и успокоиться. Осознав это, она лишь сильнее распыляется, напоследок с силой кусая его за нижнюю губу, прежде чем вновь откинуться на холодный пол. Дышит прерывисто, смотря снизу вверх. Даже находясь так близко к ней, Сид всё ещё кажется недостижимым, каким-то внеземным. Будто одним своим видом говорит: «я знаю больше, чем ты, смирись и плыви по течению». Джоан так и поступает. Пока что. Не стремится залезть к нему в голову, как и он не стремится навести порядок в её. Хотя отчаянно пытается. Но Грин крепкий орешек, полностью влиять на неё у Джозефа не получится никогда. Как бы тот не старался. Пальцы скользят по пуговицам, первые три сверху уже расстёгнуты. У неё глаза совершенно бесноватые. Кажется, будешь долго в них смотреть, сможешь разглядеть Ад во плоти. Но Сид смотрит внимательно, слепая уверенность в Господе не покидает его ни на секунду даже в таких ситуациях. Удивительно возбуждающая самонадеянность в собственных силах. Руки Джоан скользят под клетчатую ткань, оглаживают ключицы, шею, зарываются на затылке в волосы. Она никуда не спешит, выжидая, и терпение окупается. Джозеф не сдерживается, наклоняясь вперёд, оставляя сухой поцелуй в уголке правого глаза, на кончике носа, на губах. Смешно морщась, она стремится одновременно уйти от щекотных прикосновений и продлить их на больший срок. Отец упирается коленом меж её раздвинутых ног, позволяя ладони скользнуть под футболку. Сильнее зажмурившись, Грин сдавленно втягивает воздух через нос, ощущая руку на своей груди. Мгновенно напрягается, а после сдавленно стонет, когда Джозеф спускается вниз, целуя напрягшиеся соски прямо через ткань, чуть прикусывая один губами. Чёртов садист. Она непроизвольно скользит вниз, потираясь об его колено, безмолвно прося большего. У неё кожа настолько горячая, что, кажется, пот не успевает появляться, мгновенно испаряясь. — В тебе так много похоти, — укоризненно хмыкает Сид, оглаживая сосок большим пальцем, поигрывая. — Она, как яд, стремится по венам, заполняет изнутри, заставляет гореть и, в конечном итоге, сгорать. Пальцы у него шершавые и изумительно нежные. Сжимают тугой сосок, потирают, заставляя сотню молний пронизывать тело, прежде чем оттянуть в сторону до лёгкой боли, заставляющей безмолвно выгибаться. — Что, хочешь моего покаяния? — хмыкает Джоан, смотря на него сквозь пушистые ресницы. Джозеф молчит, отпускает её, позволяя ладони якобы невзначай скользнуть ниже, под свободные спортивные штаны, под резинку нижнего белья, огладить кожу, а после накрыть самое сокровенное. И всё это в полнейшей тишине, прерываемой лишь судорожными вздохами. Отец напоминает хищную тварь, что выжидает нужного момента, чтобы вгрызться в глотку. А Грин, так уж и быть, принимает на себя роль трепетной лани. Особенно остро это ощущается, когда его пальцы накрывают клитор, надавливая и начиная двигаться. Вверх-вниз, по кругу, поддевая нежную кожу отросшими ногтями. Джоан закусывает нижнюю губу, пытаясь сжать ноги, но мужчина не даёт. Выйти из игры, которая даже начата не им, вот так просто он не намерен. Не того Грин оппонента выбрала. Ох, явно не того. И на лопатки уложил, и поиздевался куда искусней, чем она сама. — Хочу, — коротко отвечает Отец, заглядывая, кажется, в самую душу. — Хочу, чтобы ты открыла душу, покаялась. А ты... чего хочешь ты? Лицемерный ублюдок. У Джоан внизу живота целый костёр разгорается метра четыре в высоту, не иначе, а он здесь про покаяние пытается что-то говорить. Особо острая волна удовольствия пронизывает тело сотней игл, концентрируясь в ослабших коленях. Она резко притягивает Джозефа к себе, шепча в самые губы: — Тебя.

День 75

В душевой плескается вода. Джоан сидит на бортике ванной, сосредоточенно намыливая голову мужчине. У Джозефа тёмные волнистые волосы, спускающиеся практически до плеч. Отвратительный характер и мягкие волосы, удивительное сочетание. Сам Отец сидит в воде, откинувшись назад, чуть запрокинув голову и закрыв глаза. Полностью расслабленный и доступный, настолько, что у неё руки невольно спускаются ниже, вначале на плечи, после переходят на шею. Она проводит по коже пальцами, размышляя над тем, что сейчас сломать её проще простого. Одно точное и резкое движение. Или же пойти путем длиннее, но соблазнительнее. Положить ладони на широкие плечи, надавить всем весом и погрузить Джозефа под воду, пока тот не захлебнётся. Картины столь красочно встают перед глазами, что Джоан, похоже, на секунду выпадает из реальности. — Знаешь, — задумчиво говорит она, возвращаясь к волосам, — я могла бы тебя убить. Прямо сейчас. Ты никогда об этом не задумывался? О том, что ты слишком мне доверяешь в последнее время. — Люди не доверяют друг другу слишком, — спокойно вздыхает Отец, словно ему приходится раз за разом объяснять одну и ту же тему глуповатому, но любимому ребёнку. — Либо доверяешь человеку полностью, либо не доверяешь совсем. Я верю в твоё благоразумие, ты изменяешься в лучшую сторону, становишься ближе к Господу нашему. Грин закатывает глаза и качает головой. Ей хочется сказать, что это безмерно тупо. То, что она перестала кидаться на него по каждой мелочи, ещё не значит, что она одумалась и встала на нужный путь. — Единственное, к чему я становлюсь ближе, так это к тому, чтобы сойти с ума, но никак не к Господу. В помещении капает вода. У Сида смешно торчат коленки, ванна для него явно мала. В голове Джоан множество разнообразных мыслей, но ни одна из них не главная. Иногда они подобны калейдоскопу, в котором одно из стёклышек выбито, и вместо него зияет чёрный провал. И чем сильнее ты вглядываешься в него, тем больше понимаешь, что мир не пестрит разнообразием мнений и действий. Он однообразен, податлив и липок, как жёванная жвачка, небрежно сплюнутая на пыльный асфальт. Плечи у Джозефа острые, она кладёт на них ладони, надавливая, заставляя мужчину скользнуть под воду. Опускает руки следом, промывая волосы. Задумчиво, следя за тем, как водная гладь искажает его безмерно спокойное лицо. На мгновение у неё хватка становится железной, с места не двинуться, но после Джоан отстраняется, позволяя Отцу выпрямиться, бесшумно глотая воздух. Никто из них не говорит о случившемся, но она уверена, что Сид почувствовал. Почувствовал её желание утопить его. Это далеко не первый раз. Но каждый делает вид, что это часть их жизни. Ну, знаете, желание убить друг друга. Грин поднимается на ноги, отдёргивает штору, сдёргивая полотенце с дверцы душевой напротив. Ожидает, пока он смоет с себя пену от шампуня, протягивает и демонстративно не смотрит. Оборачивается лишь тогда, когда Джозеф ступает голыми ногами на холодный кафель. И всё же взгляд цепляется за его фигуру, непроизвольно рассматривая каждый изъян. У неё самой изъянов столько, что и двух рук не хватит для перечисления. А тело Отца практически произведение искусства. Какого-то ненормально смертельного, но искусства. И чем дольше она изучает его, тем больше понимает, что больше не считает это отвратительным. В груди Джоан безмерная дыра, способная лишь поглощать и не отдавать в ответ. Но рядом с Джозефом что-то меняется. Он заставляет её меняться. И ведь, что удивительно, в лучшую сторону. Раньше Грин казалось, что единственное, на что способен Отец, так это на то, чтобы подавить волю и сделать из неё послушную собачонку, способную исполнять любые команды хозяина, но в деле всё гораздо сложнее. Да, Сид точно желает видеть её рядом с собой, буквально грезит этим, но в то же время он даёт столько, по факту, даром. Учит её бороться со страхами, верить в себя, смиряться с собственными негативными эмоциями, перешагивать через плохие воспоминания, пропускать через себя прошлое. Джозеф на деле оказывается настолько неоднозначным человеком, что голова идёт кругом. У неё в сердце щемит теперь каждый раз, когда она задумывается об его поступках, и это не есть хорошо. Даже плохо. Джоан не хочет видеть в нём хорошее, но видит наперекор всему. — Бог будет говорить в твоём сердце, когда ты будешь готова, — неожиданно говорит он, не оборачиваясь. — Что? — Грин выныривает из омута дум с трудом, словно просыпается от глубокого сна. — И когда я узнаю, что готова? — Ты поймёшь, — Джозеф коротко улыбается, выходя в коридор. — Я ведь понял. Джоан знает, что у Отца непростое детство. Здесь куда не плюнь, все обездоленные и недолюбленные. Порой ей хочется растрясти его, заставить проявить искренние эмоции, сдёрнуть эту маску спокойствия с такой силой, чтобы оставить уродливые шрамы на лице. Только Сид не так прост. У него железная хватка и непреклонность, взращиваемая внутри годами. Смутно верится, что какая-то девчонка может так просто раскрыть все его карты в угоду себе. За спиной булькает. Вода слилась. Грин вздыхает, а после выходит вон, сворачивая в сторону кухни. Недолго стоит, прислонившись бедром о стол, задумчиво сложив руки на груди. В конце просто садится на стул, пододвигая к себе листы с карандашом, лежащим сверху. Последнее время они постоянно здесь лежат, казалось бы, невзначай. У Джоан лёгкая рука, поэтому и штрихи еле видны. От нечего делать она тренируется в рисовании, что получается относительно неплохо. У неё уже есть парочка несерьёзных зарисовок. В основном это комнаты бункера. Захламлённые, полупустые, грязные, рабочие. Но в последнее время это отходит на задний план. На белоснежных листах начинает расцветать несмелыми движениями человеческая фигура. Поначалу расплывчатая и вдалеке. После чуть ближе, обрастающая новыми подробностями. Идеально прямая спина, смешная футболка с затёртым флагом, руки с татуировками, волосы, собранные в неаккуратный пучок на макушке. Фигура всегда стоит в пол оборота с отвёрнутым лицом. Изредка рядом с ней появляется девушка. Пониже и уже в плечах, она стоит поодаль, но спиной. У Джоан рука не поднимается добавить ей каких-то конкретных черт. А конец у набросков всегда один — мусорка. Грин комкает их с удовольствием, мнёт, выкидывает с глаз долой и забывает. Всё не так, как хочется. Она может лучше, но не получается. Ей всегда кажется, что то, что она рисует неправильно. Словно это упирается в какие-то невидимые стены. Лишь единожды у неё получается хороший набросок. В нём Отец нарисован по пояс. Он одет в клетчатую рубашку, в привычные очки авиаторы, держит в руках Откровение и смотрит прямо. Уверенно и непоколебимо. Помнится, после того, как она завершает рисунок, то ещё очень долго смотрит на него, что-то исправляя и дополняя, а потом у неё рука не поднимается его скомкать и выкинуть. Тогда Джоан просто кладёт его на постель в комнате Джозефа, пока тот молится на втором этаже. Через некоторое время она, разумеется, понимает всю глупость собственной затеи, но забирать набросок уже нет смысла. К этому времени Отец возвращается к себе и, ну, давать заднюю немного поздно.

День 106

Джоан заливисто смеётся, откинувшись на спинку стула и практически захлёбываясь в кружке с чаем. Отец смотрит на неё с искренним недоумением, но от этого становится лишь смешнее. Прекратить сейчас выше её сил. Буквально. Она даже чашку на стол отставляет, чтобы не облиться. На кухне неярко горит свет, в отдалении слышится, как работает механизм по очистке. Перед ними лежит стопка книг, некоторые из них открыты, в некоторые вставлены закладки. Сюжет этих историй известен ей практически наизусть. Кажется, ещё пару месяцев и она сможет их цитировать. Впрочем, как и Джозеф. У того оказывается отличная память. Прочитав текст несколько раз, он способен почти дословно его повторить, и, знаете, это восхищает. Джоан реально удивлена подобным открытием, но ещё больше она удивлена тем, что это не врождённый талант, а приобретённый. Ведь мужчина реально много тренировался, чтобы уметь вытворять такое. Но сейчас книги были на время забыты. Они развлекали себя тем, что перебрасывались мелкими фактами о себе. Ничего глобального, просто разговор ни о чём. Наверное, спустя практически четыре месяца они, наконец, могут позволить себе сидеть за столом с милой беседой, при этом ни разу не попытавшись поругаться или подраться. Хотя, первое ещё неточно. Иногда у Грин так и чесались кулаки вмазать этому самонадеянному мудаку пару раз. — Джон реально как-то раз врезал тебе? — окей, она успокаивается. — Во-первых, он был пьян, а, во-вторых, я даже ударом бы это не назвал, — Отец тяжело вздыхает, качая головой. — Потом он просто завалился в клумбу и попытался там спать. С его стороны это было, гм, крайне некультурно. — Он серьёзно был таким? — спрашивает она, вытирая выступившие слёзы. — Хуже, чем ты можешь представить, — говорит он с некой ностальгией, — но он смог признать свои грехи и встать на путь искупления. Господь милосерден ко всем своим детям. Грин коротко усмехается в ответ, как бы одним своим видом говоря, что именно она думает о тех, кто раньше злоупотреблял алкоголем и неплохо так спал в клумбах, а после резко решил стать святым, да ещё и Крестителем заодно. Она делает короткий глоток тёплого чая, выдерживая некую паузу. — М-м, моя очередь, да? Хм, чтобы такого рассказать, — Джоан закатывает глаза, постукивая пальцами свободной руки по столу. — Как-то раз я целовалась с девушкой. Пару раз. Я была в клубе, там было нереально жарко, а у неё были охрененно рыжие волосы. До сих пор помню. И, знаешь, это было круто. — Дитя… — О, нет-нет, мы не пытаемся наставить друг друга на путь истинный, не в этот раз, помнишь? — она мотает головой, несдержанно улыбаясь. — Давай дальше, что ещё интересного можешь рассказать? — До того, как обосноваться в округе Хоуп, я много путешествовал. Вёл не самый лучший образ жизни, можно сказать, прозябал в нищете физической, но не духовной, — задумчиво отвечает Отец. — Это не лучший период жизни, но именно в это время я много общался с самыми разными людьми и понял, что все одинаковы. — Ты был бомжом? — изумлённо переспрашивает Джоан. — Не совсем, но близко к этому. Твоя очередь, верно? — Верно, — уже не так весело соглашается. — Ну, раз так, то однажды я поссорилась с сестрой и сбежала из дома. Меня хватило дня на два, если не меньше. Нарвалась тогда на компанию пьяных подростков, которые меня чуть не избили, испугавшись, вернулась домой, а там уже получила выговор от матери и ремень от отца. Хреновое воспитание, если вспомнить, что сестра мне потом это припоминала ещё месяц, называя неудачницей. Джозеф смотрит без тени улыбки. И на секунду Грин сомневается в правильности своего поступка, но тут же отбрасывает эту мысль. Её прошлое особо никогда и не было закрытой темой. В нём были как приятные, так и отвратительные моменты. Последних, к слову, в последнее время набралось немало, но ведь это жизнь. Здесь всегда чёрная полоса соседствует с белой. — У нас с Верой были сложные отношения… поначалу, — внезапно признаётся Сид, — когда она только вошла в семью и пыталась отказаться от наркотиков, то ей было непросто. Она постоянно срывалась, говорила неприятные вещи, сбегала, возвращалась и крала драгоценности. Джейкоб несколько раз запирался с ней в ванной, помогая пережить ломку. Джон улаживал всё с законом, стараясь не привлекать к ней много внимания. Я до сих пор помню, как моя маленькая Вера, беспомощная и бледная искала спасения у меня, у Господа. — Ты любил их. — Они моя семья, их нельзя не любить. Слова виснут мечом между ними. Грин прячет взгляд, стараясь выглядеть безучастной, но Джозеф уже не смотрит на неё. Кажется, что сейчас он слишком далёк от реальности, прибывает где-то в собственных воспоминаниях, проживая не самые лучшие моменты снова и снова. У него при этом такое выражение лица, что словами передать невозможно. Глубокая печаль вперемешку с лёгким налётом улыбки. Джоан колеблется. Ей не хочется влезать, но и оставить всё так, как есть, она не может. Подаваясь чуть вперёд, она разворачивает стул в бок, а после аккуратно накрывает сцепленные между собой руки Отца ладонью. — Мне, — пауза, — жаль. Впервые за всё то время, что они находятся в бункере, она признаётся в этом. Говорит, смотря в лицо Джозефа, словно это важно видеть его глаза. И Отец вздрагивает, встрепенувшись. Тяжело моргает, похоже, медленно повторяя её слова про себя, пытаясь осознать их смысл. А когда всё же узнаёт, то становится отдалённо холодным. — Твоя жалость не вернёт им жизнь. — Да, я знаю, но… — Ты убила мою семью, убила всех, но я не злюсь. Теперь нет. Они обрели покой, вознеслись на небеса, прошли через Врата Эдема и предстали перед Его ликом, я спокоен за их судьбу, — Отец обессиленно морщится, накрывая её руку своей, не давая возможности передумать и сбежать. — А что до вины в их смертях, которая гложет тебя, превращаясь в дурные сны, то, да, виновата. Но знаешь, перед кем ты виновата гораздо больше? Перед собой. — И в чём же моя вина? — В том, что судишь себя, хотя это позволено лишь Господу. Джоан кривовато улыбается, качая головой. Не соглашается, но и опровергать не спешит. Признаться, ей немного легче, после того, как она высказала сожаление. Отчего-то сейчас это кажется правильным решением. Необходимым. Всё же у Вестников было две сущности: первая, жестокие твари, убивающие и ломающие людей, не знающие пощады, вторая же, сплочённая семья, в которой каждый друг за друга горой. И единственное, о чём она жалеет, так это о том, что разрушила такую семью. Как семья они были хорошими. А как люди — гнилыми. Только ведь Джозефа не переубедить. Он сам гнилой настолько, что это практически не скрывается. Но Грин не та, кто смеет попрекать его в этом, ведь она сама давно и безнадёжно гниёт. И первым, кто это заметил, был Отец. Тогда ему хватило одного взгляда, чтобы увидеть за её спиной Ад. А, может, он был вовсе не за её спиной, а рядом. Напротив.