Монстр напротив

День 120

Если бы Джозеф был наркотиком, то, наверное, самым сильным. Что уже с первого приёма ломает тебя до неузнаваемости. И после всей ночи проведённой у туалета ты думаешь, что больше не будешь его принимать, но жизнь распоряжается иначе. Плачешь, стонешь, рвёшь на себе волосы, но всё равно раз за разом возвращаешься к точке начала, тянешься за новой дозой чуть ли не на последнем дыхании, желая заполучить мимолётное блаженство, которое после обратится в сущий ад. Джоан наблюдает за ним скрытно, болтая босой ногой и пряча мимолётную улыбку за листами. В комнате горит яркий свет. В её руках наброски, которым уделяется скудное внимание. Джозеф сидит на удалении что-то перечитывая в своих записях. При этом он сосредоточен и удивительно неразговорчив. Лишь иногда его лицо застывает, подобно камню, а после проясняется, но всего на несколько мгновений. Грин невольно думает, что наблюдать за ним оказывается крайне интересно. Волосы у Отца собраны в слабый хвост, пара назойливых прядей постоянно спадают на глаза, и он раз за разом упорно заправляет их за ухо. Ей смутно представляется та черта между «я не могу терпеть тебя в одном бункере» до «давай посидим вместе в комнате и помолчим, а то порознь скучно», которую они каким-то чудом успели миновать. И не то, чтобы Джоан это беспокоит. По сути, ей плевать. В её руках карандаш, которым она изредка скользит по бумаге, дополняя набросок всё новыми и новыми деталями. Спустя ещё полчаса там расцветает вполне сносный рисунок. Грубоватый, но узнаваемый. Грин закусывает кончик карандаша, скользя ластиком по слишком грубым линиям, стараясь смягчить их. Останавливается на руках, прорисовывает острые костяшки, прежде чем поднять глаза и встретиться взглядом с Джозефом. Тот больше не погружён в работу. Сидит, смотрит на неё. — Что? — мгновенно спрашивает Грин, хмурясь. — Меня рисуешь? — улыбка у Отца мягка, а вот глаза холодны и бесчувственны. — Да, — смысла скрывать нет. — Больше некого. — Покажешь? В Джоан сомнения, но она всё же поднимается на ноги, отдавая лист в руки Отца, садясь обратно на кровать. Нечто внутри натягивается и застывает. Не то, чтобы она боялась критики, но как всякая, пусть и не особо, творческая личность, на подсознательном уровне желает слышать о собственных работах лишь хорошее. Только вот Сид не особо спешит что-то говорить. Поначалу он долго вглядывается, даже откладывая свои записи в сторону, поднимая голову. И Грин честно не может определить, что именно он хочет ей сообщить. — Неплохо. — Неплохо? — Да, неплохо. У Джоан непроизвольно брови поднимаются вверх. — И всё? — Хочешь услышать от меня похвалу? — и тон такой вкрадчивый, что у неё щёки непроизвольно вспыхивают. — Нет! — Джоан стремительно подскакивает на ноги, буквально выдирая набросок из его рук, и, подхватывая остальные листы, сваливает прочь, перед этим гордо сообщив. — Обойдусь как-нибудь и без неё. Пишешь свои Откровения? Пиши, не буду мешать. В радиорубке она подключает аппаратуру и ещё порядком часа сидит, вслушиваясь в тишину в наушниках, листая волны. Внутри кипит негодование, впрочем, не такое уж и масштабное. Последнее время Грин очень сложно осознать свои эмоции в полной мере. Всё стало так запутанно и странно. Ей кажется, что она и вовсе не она. Настоящая Джоан Грин осталась где-то там, на поверхности, не спаслась от бомбардировки и погибла. А в бункере сейчас находится её тень, причём крайне хреновая тень. Выдыхает, откинувшись на спинку кресла, закидывая ноги на свободный край стола, устраивая на бёдрах листы. Неплохо ему. Джоан и сама знает, что её рисунки далеки от понятия прекрасного, но всё же. Пф, хрен бы с ним. Остановившись на определённой волне, она открывает чистый лист, практически неосознанно начиная вырисовывать детали, что постепенно складываются в общую картину. Она как раз заканчивает прорисовывать глаза, когда тишина в наушниках сменяется шипением. Это происходит настолько неожиданно, что Грин чуть на пол не летит, поражённо замерев. Сбрасывает ноги вниз, не обращая внимания на то, что листы разлетаются в разные стороны, льнёт ближе к монитору, настраивая частоту и громкость. — …меня… живой? — сквозь невыносимый шум помех доносится женский голос. В груди нечто обрывается. У Джоан ладони потеют. Она пододвигает себе микрофон с кнопкой, нажимая. — Приём, — голос дрожит, — приём, меня слышно? — … получен… устанавливаем… сколько вас? — Двое, — Джоан жмёт на кнопку, впиваясь взглядом в мигающие лампочки на панели. — Как слышно? Приём. Помехи резко обрываются. Тишина. Грин пытается связаться ещё несколько раз. Щёлкает по кнопкам, что-то подкручивает, вжимается в наушники, силясь расслышать человеческую речь, но всё безрезультатно. В конечном итоге, она просто раздражённо бьёт кулаком по столу, склоняясь вперёд, соприкасаясь лбом с холодной поверхностью, пытаясь успокоиться. Человек. С ней связался человек, значит, на поверхности погибли не все. Там есть жизнь. И их ищут. Информация не желает укладываться в голове. Джоан буквально всю трясёт, оставаться спокойной в такой ситуации выше её сил. Она теряется во времени, пытаясь привести себя в порядок. Такой её и находит Джозеф. Застывает в дверях, обводя взглядом беспорядок и включённую панель, прежде чем поинтересоваться: — Что-то случилось? Она подскакивает на месте, стремительно оборачиваясь. Тяжело моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на мужской фигуре. — Нет, — на выдохе. Сид щурится. — Посему, отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему, потому что мы члены друг другу, — тянет он. — Скажи, дитя, ты мне лжёшь? — С чего бы мне это делать? — мгновенно отзывается Джоан, напрягаясь. Определённого ответа не получает. Джозеф лишь меряет её неясным взглядом и зовёт на кухню. В груди Грин промёрзший до дна океан. Она говорит, что сейчас подойдёт, только соберёт листы, и Сид вроде как ведётся. Просит не задерживаться и уходит. Лишь его шаги меркнут на фоне остальных звуков, она пытается подняться на ноги, но тут же оседает на пол, хватаясь рукой за край стола. Колени подгибаются, не давая сделать ни шагу. Господи, ну какого хрена, а?

День 125

Джоан стоит в комнате для молитв. Взгляд скользит по чёрному кресту на всю стену, а в голове ни одной адекватной мысли. Раньше ей доводилось здесь быть всего несколько раз. Пару не слишком уж славных раз. Сейчас же она пришла сюда по своему выбору, только вот до конца не осознавая с какой именно целью. Вздыхает, прикусывает нижнюю губу и протягивает ладонь, прикасаясь к стене. Краска. Не мажется, не смывается, не стирается. Грин задумчиво смотрит на чистую руку, а после, поддавшись некой мысли, делает короткий шаг вперёд, касаясь лбом холодной поверхности. Закрывает глаза, стоит некоторое время. Не молится, нет, для неё всё это слишком. Но судорожно обдумывает всё случившееся, пытаясь придти к какому-то итогу, но итога нет. Она потеряна и напугана. Что-то пытается делать, куда-то бежать, что-то кому-то доказывать, но проблема в том, что это нахрен никому не сдалось. И ей в первую очередь. Провоцировать Джозефа так, будто у неё в запасе ещё восемь жизней — нужно уметь. — Разрешишь присоединиться? — Джоан оборачивается, встречаясь взглядом с голубыми глазами. — Я не молюсь, — она качает головой, делая стремительный шаг назад, словно была застукана на месте кровавого преступления. Джозеф проходит внутрь, становясь неподалёку, практически касаясь её своим плечом. Его взор устремлён на стену, в правой руке знакомый шнурок. Джоан замирает, недолго изучая мужской профиль взглядом, прежде чем сделать ещё коротенький шажок назад. — Не буду тебе мешать. — Помолишься Ему, и Он услышит тебя, и ты исполнишь обеты твои, — вдумчиво говорит Сид. — Останься. Грин хочется покачать головой и уйти, но она так не поступает. Вместо этого послушно возвращается к нему, становясь рядом. И что она творит? Джозеф коротко кивает, а после берёт её за кисть левой руки, скользит вниз, переплетая их пальцы, поднося к губам, закрывая глаза. Джоан удивлённо смотрит на него, но после находит в себе силы отвернуться. Так они стоят достаточно долгий промежуток времени. Сид молится одними губами, постоянно соприкасаясь с её кожей. Их пальцы всё ещё переплетены, но Грин не ощущает никакого дискомфорта от этого. Сама же она стоит с закрытыми глазами, лениво перебирая в голове всё произошедшее между ними. Молиться всё равно не для неё. Она не открыта, не верует, да и вообще грешница. Молитва для такой подобна плевку под ноги Господа. Но она послушно дожидается момента, когда закончит Джозеф. Мешать ему сейчас кажется кощунством. И у Джоан не девять жизней, чтобы проверять степень его гнева на собственной шкуре. Как только Сид чуть выпрямляется, открывая глаза, она тут же отводит взгляд в сторону. Крест. Нужно просто смотреть на крест, тогда будет легче. — Скажи, — её голос тих и спокоен, — есть ли смысл молиться, когда большинство молитв Господь не слышит? — Смысл есть всегда. Бог услышит, если ты будешь верить в это. — Всё упирается в веру, хм? — Джоан коротко улыбается горькой улыбкой. — И всё, чего ни попросите в молитве с верою, получите. А в ответ короткий вздох. — Вера порой так эфемерна, что, кажется, будто её и вовсе не существует. — В твоём голосе звучит горечь, — спустя некоторое время произносит Отец. — Твои молитвы когда-то не были услышаны? Ответ практически срывается с губ, но в последнюю секунду она их поджимает, открывая глаза. Джоан не считает, что это секрет, но всё же рассказывать такое можно не каждому встречному. Да, и вообще не каждому. Но она уже настолько устала хранить всё в себе, что считает, будто ничего не потеряет. Кому Отец может растрепать об этом? Стенам? — Никогда не задумывался, почему мы занимаемся сексом без защиты и ничего не происходит, м? Она не ждёт каких-то слов, но всё равно успевает заметить, как глаза Джозефа немного расширяются в догадке. Горькая усмешка срывается с губ, оседая тяжёлым покрывалом на самом сердце. — У меня частичная непроходимость маточных труб. Процент того, что я смогу иметь ребёнка, очень мал. Бабушка постоянно молилась о том, чтобы у меня получилось, но, как видишь, — она не договаривает, разводя руками. — И таких, как я, миллионы. Многие не верят в медицину, да, что там многие? Большинство. Ходят по церквям, молятся, только толку от этого никакого. — Плод — это дар Божий. Он даётся только тем, кто достоин. — А я, как всегда, недостойна, — Джоан закатывает глаза, вздыхая. — Нет, не подумай, я не слишком уж и стремилась к созданию семьи. Если бы стремилась, то сейчас не стояла бы здесь с тобой. Порой мне действительно интересно, чем я это заслужила? Где дорога потеряла свою правильность? Если на небесах действительно есть Бог, то у меня к нему парочка претензий. — Ты не недостойна, просто не готова. Всему своё время, дитя. Поджимая губы, Грин горько жмурится, мотая головой. Она так устала. Устала от ноши, что сваливается на её плечи. Во всём случившимся она виновата сама. В округ Хоуп её никто за руку не тащил, она могла отказаться от задания. Подмочила бы себе репутацию в штабе, но это были бы мелочи. Следовало сваливать из округа в тот самый момент, когда она поняла, что именно здесь творится. Сваливать и звать нацгвардию, но она ведь осталась. Легко сказать, что она была всё это время ведома, сложнее признаться в том, что она была ведома по доброй воле. И даже сейчас, спустя столько времени, Джоан прекрасно осознаёт, что не сможет вслух признаться, что творила весь этот ужас, прикрываясь чужими приказами, потому что побоялась брать столь огромную ответственность на себя. Такое поведение заслуживает только презрения. — А если это время не наступит? — Оно наступит для всех, кто… — Верует, — заканчивает за ним Грин, повернувшись. — Спасибо, я пойду. Мягко высвобождает свою руку из его, отворачиваясь. Не сказать, что после их разговора ей становится лучше, но значительно легче. Безгранично подкупающая черта в Джозефе состоит в том, что он умеет слушать. Внимательно и не перебивая. Такому человеку непроизвольно хочется довериться и рассказать обо всём, что тебя гложет.

День 130

Он тянет к ней руки, обхватывая щёки ладонями, подталкивая к себе, соприкасаясь лбами. Дурная привычка. Джоан находится в подобие транса, словно всё это ненастоящее и может закончиться в любой момент. Но ничего на это не указывает. Пальцы у Сида длинные и неровные, похоже, не раз ломанные. Он зарывается ими в её распущенные волосы, касается так уверенно, в жесте собственника. В ней лютое желание оттолкнуть его подальше, чтобы не ощущать, но она не может это сделать. Джоан чуть дышит, прикрывая глаза, когда чувствует, как Джозеф отстраняется, но не отпускает. Касается горячими губами её лба, после - носа, скользит ниже, прежде чем поцеловать. Жарко, настойчиво, но безответно. Ей не хочется близости. Не сейчас. Только вот Отец настойчив. Целует напористо, подавляя, руками тянется вниз, подхватывает подол футболки, стягивая через голову. Грин напоминает самой себе безвольную куклу, что дёргают за нити. В глазах Сида океан с нефтяной плёнкой. Он кладёт ладонь чуть выше её груди, надавливает, заставляя отклониться назад и улечься на обеденный стол. Соски твердеют от холода и внутреннего трепета. Джоан смотрит на него, как молодая лань на матёрого хищника. Только вот Отец не собирается впиваться клыками в беззащитную шею, не в этот раз. Вместо этого он проводит по ней кончиком носа, припадая губами к грудям, терзая. Оглаживает, сжимает до красных отпечатков пальцев, ставит алые засосы и кусает. Ласки на грани боли. У Грин дыхание перехватывает, когда он втягивает во влажный рот один из сосков, очерчивая его языком, прежде чем прикусить и оттянуть назад, сжимая меж зубов лишь сильнее. Ей больно. Она упирается ладонями в его плечи, желая оттолкнуть, но лишь тихо всхлипывает, когда рука накрывает вторую грудь, принося ненормальное удовольствие. У Сида удивительная способность делать и больно, и восхитительно приятно одновременно. Чтобы можно было потеряться в водовороте чувств, заплутать и никогда не вернуться на поверхность. Тяжёлый вздох срывается с губ новым поцелуем. Джозеф развязывает узел на штанах, стягивая те вместе с бельём. Джоан почти стыдно. Стыдно за то, что она так беспомощна перед ним, стыдно, что не способна дать отпор, стыдно, что уже мокрая и практически готовая на всё. Шершавые ладони Отца опускаются на бёдра, разводя их в стороны. Настолько широко, что про приличия давно можно забыть. Он становится между ними, приспускает собственные джинсы, упираясь налитой кровью головкой в половые губы. Не глубоко, но достаточно ощутимо. Грин закусывает нижнюю губу, ощущая жар, постепенно стекающий вниз живота. Безвольна и так глупа. Ей впору себя ненавидеть. Сид ложится сверху на неё, скользя головкой вверх, упираясь в клитор. Его пальцы накрывают чувствительный бугорок, надавливают и поддевают ногтями, массируя. Джозеф, мать его, везде. Покрывает поцелуями и укусами грудь, поглаживает комок нервов, скользит членом меж половых губ. Джоан теряется в ощущениях. Слишком много. Слишком жарко. — Нет, — упрямо тянет она, когда головка проникает внутрь медленно, но неотвратимо, растягивая стенки влагалища. — Нет, гм, Джозеф. — Смирись, Джоан. И эти два слова оглушают. Грин кажется, что она живёт в отвратительно неправильном мире, в котором у неё всегда была лишь иллюзия выбора, иллюзия свободы. Сейчас же всё просто становится на свои места. Каждый занимает ту роль, что ему отведена. У Джоан это пиздецки отвратительная роль. Она невольно разводит ноги шире, скользит вниз, насаживаясь на крепкий ствол до упора, ощущая, как тот распирает изнутри. Заполняет. И всё так правильно, словно так и нужно. Джозеф обхватывает её за талию, подтягивая ближе к себе, двигает бёдрами, заставляя прочувствовать себя полностью. Она-то на столе практически не лежит, а свисает с края, чтобы Сиду удобнее было. Ублюдок, блять. Тот наклоняется вперёд, оставляя поцелуй на правом соске, прежде чем выйти до средины и одним рывком проникнуть обратно. Выпрямляется, довольно смотря на Грин сверху вниз, начиная движения. Вначале размашистые и неспешные, заставляющие прочувствовать и чуть расслабиться, а следом резкие и жесткие. Джоан подаётся назад, стараясь освободиться, но её крепко держат, помогая двигаться в такт. Изо рта вырывается несдержанный стон. Член таранит нежные стенки, заставляя всё внутри содрогаться. Каждый толчок подобен выстрелу пули в сердце. У неё меж ног всё пульсирует. Грин сжимается сильнее, когда чувствует, что пенис практически выскальзывает из неё. Странные ощущения. Сладко болезненные, когда разумом хочется кричать «нет», а тело податливо шепчет «да». И это сводит с ума похлеще, чем всё остальное. Джоан мечется под ним, то притягивая ближе, то стремясь оттолкнуть. Джозеф натужно дышит, входя до упора, ударяясь яйцами о нежную кожу. На кухне раздаются звуки влажных шлепков, что эхом отдаются в ушах. Пахнет сексом. Оргазм первым накрывает Грин. Обрушивается внезапно, будто снег на голову, заставляя замереть и закусить нижнюю губу, сжимаясь. Сид делает ещё несколько широких толчков, притягивая её к себе, кончая глубоко внутрь. Джозеф наклоняется вперёд, скользит губами по ложбинке меж тяжело вздымающихся грудей, пока не достигает напряжённого живота. Замирает, оставляя короткий поцелуй чуть выше пупка, шепча: — Здесь будет зачата новая жизнь, — и столько холодной решимости в его голосе, что аж страшно становится. Сладкая нега Грин растворяется, будто никогда и не было. Она приподнимается на локтях, подаваясь назад, слезая с опавшего члена, упирается пяткой в мужскую грудь, отталкивая Сида назад. — Нет, — хмуро цедит она, смотря в голубые глаза. — От кого угодно, но не от тебя. — Нет смысла упрямиться, — качает головой Сид, кажется, нисколько не уязвлённый её словами. — Я был избран Господом. Он даровал мне тебя, а где женщина, там и ребёнок, это вопрос времени. — Не думаю, что тут можно зачать одной верою в лучшее, — Джоан качает головой, становясь на слабые ноги. В ней столько упорства, что можно вёдрами черпать. Но в Джозефе чересчур много слепой уверенности в сказанные им же слова, что он даже внимания на это не обращает. Ему хочется врезать. Опять. Но Грин научена горьким опытом, поэтому даже не пытается. Нужно просто свалить отсюда и всё будет прекрасно, но у Сида, похоже, иные планы. Стоит лишь ей поравняться с ним, как происходит немыслимое. Отец хватает её за плечо, дёргая, заламывает руку за спину. Джоан извивается, по инерции спешит ударить пяткой по ступне, но промахивается, делая больнее лишь себе. Она шипит от злости, дёргается вновь, но Сид давит сильнее, заставляя покориться. Склоняется к ней, шепча на ухо: — Перестань противиться судьбе. — Пусти! Мне больно! — Видит Бог, с болью ты лучше понимаешь то, что я хочу до тебя донести, — он качает головой, толкает её обратно к столу, вжимает теперь уж грудью в поверхность, левой рукой скользит по голой спине, к ягодицам, меж сомкнутых ног, накрывая всё ещё влажное нутро. — Ты сама жаждешь нашей близости. Но с похотью приходят последствия. Джоан напрягается, брыкаясь, когда два пальца проникают внутрь, растягивая. Похоже, что Сид совершенно не ощущает ни смущения, ни каких-либо ограничений. Будто он реально способен взять её второй раз за последние несколько минут. Она вновь пытается вырваться, но руку заламывают сильнее, пока боль не проносится лавой по венам. — Отпусти! — Уверена? — не остаётся в долгу Отец, прибавляя третий палец, шевеля ими внутри, разводя в стороны. — Так отчаянно рвёшься на свободу, хотя сама уже знаешь, что не желаешь её. Свобода, что была там, наверху, уродлива. Соткана из хорошо замаскированной лжи. Каждый день тебе лгали в газетах, с экранов мониторов, с трибун. Мне нет резона промывать тебе мозги, они уже давно промыты. Я лишь хочу помочь тебе очиститься и прозреть. — Вытащи. Джозеф замолкает, кажется, разочарованно. Медлит, но слушается, вытаскивая из неё пальцы, позволяя свободно вздохнуть. Джоан упирается лбом о деревянную поверхность, бесшумно дыша, но спокойствие длится недолго. Мышцы вновь напрягаются, когда она чувствует, что Сид отстраняется назад, но не отпускает её. Ведёт пальцами по коже над копчиком. И лишь с опозданием она начинает осознавать, что каждое его движение складывается в букву. А буква в слово. «LUST». — Оно бы чудесно смотрелось здесь, — он накрывает ладонью место, где писал. — Вырезать ножом, раскрыть всю твою суть. — Только посмей, — рычит Грин. — Не волнуйся, я не собирался этого делать. Он отстраняется неожиданно, настолько, что Джоан требуется пара секунд для осознания того, что её больше не держат. Мгновенно выпрямившись, она стремительно разворачивается, видя, что Сид натягивает обратно нижнее бельё с джинсами. И всё это так непринуждённо, будто между ними ничего не было. Словно это обыденно. Мысленно она представляет, как душит его, и это немножко успокаивает. — Приведи себя в порядок и отдохни, — советует Отец. Грин от души шлёт его нахер. Мысленно. Так-то она просто с очень грозным видом собирает свои вещи, устремившись в душ. Чёртов сектант. В ней бурлит океан негодования, гнева и… неудовлетворения. Последнее берётся неожиданно, Грин даже не сразу понимает, что хочет ещё. Стоя под прохладным душем, она откидывается на кафельную стенку и шипит на себя ругательствами. Дерьмо. Полнейшее дерьмо. Она искренне себя ненавидит. Правда. Наверное, даже Джон ненавидел её меньше, когда она самозабвенно разбомбила его огромное и горячо любимое «YES». Только против самой себя не пойдёшь. И Джоан, закусывая нижнюю губу, скользит рукой вниз по животу, разводя пальцами половые губы, прикасаясь к пульсирующему клитору, представляя на месте собственных рук руки Сида. Ей хочется скулить и плакать. Она — ничтожество, и Джозеф в роли палача и её сумасшествия в одном флаконе. Движения становятся интенсивнее. Не выдерживая, она соскальзывает вниз, устроившись на полу. Откидывает голову назад, подставляясь под еле тёплые капли воды. Доводит себя до исступления. Дышит со свистом сквозь плотно сжатые зубы. Когда волна удовольствия накрывает вновь, Джоан бьётся затылком о стену, прикусывая кончик языка до крови, жмурясь до чёрных точек перед глазами. Если их не вытащат отсюда, она точно свихнётся.

День 137

— С чего ты вообще решил, что когда мы отсюда выберемся, то я не свалю от тебя куда подальше? Джоан нарочно избегает слово «если», оно отдаётся спёртостью в лёгких. На связь больше никто не выходит, хотя в радиорубке она теперь пропадает каждый день больше трёх часов. Сидит напряжённо, вслушиваясь в тишину и потрескивания, но голоса больше не слышит. Может, ей показалось? Теперь всё кажется сущим помешательством, но Грин старается верить в лучшее. Не могло ей показаться, это было на самом деле, нужно лишь ждать. Все эти дни она старательно избегает Отца. После того их разговора о ребёнке говорить с ним что-то не хочется. Благо хоть месячные пришли с болью в животе и отвратительным настроением. Джоан в тот момент выдыхает, подкладывая ткань, так как прокладок тут, конечно же, нет. Не сказать, что те слова Джозефа всколыхнули в ней что-то, но всё же заставили немного напрячься. Забеременеть она может, хоть и с трудом, а регулярный секс лишь повышает возможный процент. Нет, двадцать пять — это, в принципе, нормальный возраст для ребёнка, но нет. Не-ет. Грин ещё не настолько стукнутая, чтобы серьёзно об этом задумываться. Она вообще об этом не думает! — И куда же? — Сид умиротворённо лежит на постели, сверля взглядом однотонный потолок. — Куда-нибудь, но подальше. Он тяжело вздыхает, поворачивая голову, находя её взглядом. — Не лги себе. Ты не сможешь уйти, но не потому, что не захочешь… захочешь, упрямство у тебя в крови, но сама подумай, куда? Мир наверху вряд ли будет соответствовать твоим ожиданиям. Он будет жёстче, опаснее. Больше подозрения, меньше поддержки. Сможешь ли ты не потерять себя в этом водовороте лжи и угроз? — Да, — ответ получается жалким и каким-то неуверенным, хотя она старалась вложить в него обратное. — Нет, — тихо добавляет спустя некоторое время. — Не знаю. Что можешь предложить ты? — Будущее. Когда мир родится заново, то мы выйдем на поверхность, пройдём через Врата Эдема. Я — твой Отец, а ты — моё дитя, мой Вестник. Та, что будет нести наказание светом для грешников и спасение верой для страждущих. Джоан коротко усмехается и устало качает головой. Слишком всё ладно звучит. Она спасение и наказание? Ха, такое себе. — Ты уже всё распределил, как я посмотрю. — Не я, — отрицает Джозеф, — а Бог.