Пока не сломан, ты дыши

Женя сидел с Ромой в зале на диване. Рома очень внимательно смотрел на парня, медленно вываливая на него всю информацию. Женя же смотрел куда-то в сторону, лишь бы не на собеседника. — Ты понимаешь, что творишь, Жень? — первым делом спросил Роман Станиславович, который через четыре фразы стал просто Рома. — Ты его выгнал. Понимаешь? Как щенка какого-нибудь на улицу. — Да, выгнал. И что с того? Вы не знаете ситуации, — с вызовом ответил парень, осмелившись взглянуть в глаза мужчине. — Знаю. Даже больше, чем ты думаешь, — тихо проговорил он, покачав головой. — Но ты не имеешь право его выгонять. — Вы вообще слышите себя? Вы знаете, что он со мной делал?.. — ЧТО? — повысил голос Рома. — Любил? Заботился? Проявлял внимание? Был не безразличен? Что? Женя отвёл взгляд в сторону, едва заметно выдохнув, замолчал. — С тобой он стал лучше… Стал похож на человека. Я знаю, что он всячески пытался тебя коснуться, любым способом. Но и ты пойми его. Эрнест человек-касание. Ему важно очень это. Я дружу с ним столько лет, сколько называть неприлично. И он всегда был таким. Он и меня может взять за руку или коснуться плеча или обнять или ещё как-нибудь и так со многими. И то, что ты не видел этого раньше — это ничего не значит. С каждым словом мужчина, казалось бы, повышал голос, что становилось уже противно. И не потому, что парня ругали как ребёнка, а потому что ненавидел он, когда люди повышали на него голос, возникали моменты ссор его родителей. Они-то в своих ссорах не жалели ни голосов, ни слов. — Марианна не позволяла ему этого. На первом же свидании она сказала ему, что у него руки наркомана и чтобы он никогда не касался её этими руками. Запрещала ему показывать свои руки, била по ним, не давала трогать вас… Он… Возненавидел свои руки. Стал… Кем-то другим. — Не надо на жалость давить, — тихо сказал Женя, вспоминая эти моменты. Он вспоминал, как отец всегда держал руки в карманах, даже будучи дома, всегда пытался их спрятать. Только в самых необходимых случаях вытаскивал их, но сразу же убирал. Вспоминал, с каким замиранием мужчина касался его. Иногда парню казалось, что тот жить прекращал в такие моменты. Хотя на счёт жить — он не знал, но дышать точно. — Я и не пытался, — твёрдо сказал Рома. — Но ты должен понять одну вещь. Хочешь ты того или нет, но он по-прежнему остаётся твоим отцом. И если у тебя ещё вся жизнь впереди, где ты создашь собственную семью, то он уже нет. Пойми, что у него никого нет кроме тебя. Совершенно никого. И ты не имеешь право так поступать с ним. — У него есть вы, — задумчиво ответил парень, глядя в одну точку, еле размыкая губы, чтобы выговорить слова, кажется, в горле стоял ком. — Ты нужен ему, как и он нужен тебе, хоть ты можешь себе этого не признавать, — тихо сказал мужчина, вглядываясь в лицо собеседника. Серые глаза парня, в которых ещё пару минут назад был огонёк бунтаря, стали печальными. Почему-то мужчина сразу вспомнил Эрнеста. У него были такие же глаза, когда тот о чём задумывался. Повисла тишина, в которой Женя думал об отце, а Рома думал, что ещё сказать парню, чтобы достучаться до него. Но ведь это два упёртых баранов, которые, не смотря, на мозг, не думают. Только сейчас Женя задумался о своём поступке, только сейчас подумал о чувствах своего отца. Возможно, даже только сейчас совесть парня проснулась. Он его прогнал… А ведь Рома прав… У отца никого нет, кроме Жени, совершенно никого. Как и у самого Жени. Он вспомнил, как боялся потерять отца первое время после развода родителей. Боялся, потому что больше никого у него не было, кто мог бы за него поручиться и быть таким же… — Тебя никто не заставляет любить его, Жень. Всего лишь быть рядом. Неужели это так трудно? Он не так уж многого просит от тебя. И так забил на свои потребности и чувства, поставив твои превыше своих, — нарушил тишину мужчина, поднимаясь на ноги. Женя взглянул на него снизу вверх, понимая, что лучше уже молчать. — Он в больнице, если тебе интересно… — парень дёрнулся от услышанного. — О тебе всё время спрашивает, хотя сейчас неплохо было бы подумать ему впервые о себе. — Что с ним? — чуть дрогнувшим голосом спросил Женя, щурясь. — Сердце. Навести его, он будет очень рад тебя видеть. Он в третьей, если вдруг решишь, — пожал плечами Рома, грустно улыбнувшись, тихо покинул квартиру. Женя так и остался сидеть, смотря на место, где пару минут назад стоял мужчина. Что-то внутри парня испугалось при слове «больнице»… Сердце… Он сглотнул ком, стоящий в горле. Это он виноват… Ведь это парень прогнал отца. Ему, наверное, было очень больно… По крайне мере самому Жене было бы больно в таком случае. А если ещё прибавить любовь… Это ещё больнее. Он ощутил болезненный укол совести и вины. Нельзя было так поступать… Нужно было искать компромисс, но не прогонять. Рома был прав. Женя — это всё, что есть у Эрнеста. Больше ничего у него и не было… А Женя подвёл его, как однажды подвёл Леру. Почувствовав неприятное, зудящее чувство внутри, парень понял, что это беспокойство смешалось со страхом. Неужели он беспокоится об этом человеке? О человеке, который его насиловал и домогался? Но который любил… Единственный, кто любил. Он бессильно закрыл глаза, делая глубокий вдох, откинулся на спинку дивана, делая рваные вдохи и выдохи, чтобы не расплакаться. Он же сильный мальчик… А слёзы для слабых. Так ему папа говорил.