Это было просто наводнение

Фото жгло руки и неприятно резало взгляд. Альфред был склонен думать, что всё это муки совести, но в чём он виноват перед русским не знал, и потому просто опускал руку в карман и трогал кончиками пальцев острые края фотографии. Русский в жизни выглядел по другому. Фотокарточка не могла передать его объёмность, рост, цвет глаз. Да и вообще широту русской души. Когда Иван шагнул вперёд, Альфред непроизвольно сделал шаг назад. Мужчина возвышался над ним, как гора, и чтобы заглянуть в чужие глаза, Альфреду приходилось нелепо вскидывать голову. - Ну что,Федечка, приятно с тобой заново познакомиться! - с жутковатой улыбкой произнёс Иван Брагинский и опустил свою руку ему на плечо. Джонс что-то пискнул в ответ, пытаясь удержаться на ногах, но получалось плохо. Рука была словно свинцовой, и хоть лежала расслабленно, в пол вдавливала так, будто русский хотел его убить. И что-то не думалось сейчас Альфреду как час назад, что взять себе в "воспитатели" Россию было таким уж и обдуманным решением. Это было глупое... "Нет, не глупое, - хмуро подумалось парню. - Не глупое решение. Это моё решение, а за свои слова следует отвечать". И потому в ответ он через силу улыбнулся и протянул руку. - Альфред Ф. Джонс, Соединённые Штаты Америки. Приятно познакомиться, Иван Брагинский. *** И с воплем "ВОДКААААА!" в комнату ворвалась ОНА. Радость очей его, медовость речей её, и так далее, следуя дальше списку романтических глупостей. Альфред к присутствию Татьяны в доме готов был. Брагинский - не очень. Под его взглядом Татьяна затормозила, засмущалась, попыталась спрятать бутылку. Когда сделать это не получилось, решительно прошла к Америке и плюхнулась ему на колени. Бутылку же спрятала под стол. - Хто ентот подозрительный челавек? - подозрительно прищурилась она, шепча на ушко Джонсу русскую речь. Альфред чувствовал, что под перекрёстными взглядами неотвратимо краснеет. - Таня, это Иван Брагинский. Я тебе про него рассказывал. Он хотел сказать это торжественно, значительно, но получилось как-то скомкано и вполне обыкновенно. Рожкова широко распахнула глаза и ногтями впилась в альфредовы плечи, во все глаза рассматривая сидящего напротив Российскую Федерацию. Потом как-то рвано вздохнула и выдохнула, почти неосознанно потянулась вперёд, к своей родине. Но в мягких, настойчивых объятиях Джонса, притянувших её обратно, пришла в себя. - У тебя ипотечный процент почти под двадцатку! - резко сказала она, миленько куксясь и исподлобья хмуро рассматривая Брагинского. - Да что там под двадцатку! Грёбаные 24 процента! Я с этой суммы хренею по-чёрному! - Ты живёшь вообще-то со мной, - напомнил Альфред. - Так за домашних плачу! За домашних!!! Альфред уверил её в том, что он в этом и не сомневался. Таня мало походила на человека, который может за неделю спустить те 4 тысячи долларов, что она зарабатывает за месяц. - А ещё у тебя вечно нет воды! Зимой горячей, и летом холодной! И вообще воды нет! И электричество может отрубить в любой момент и на любой срок! И счета за воду приходят такие, будто у нас в квартире кто-то решил устроить балет "Лебединое озеро"! А на учительскую зарплату можно купить только хлеба, дождаться, когда он очерствеет, и грабить прохожих, используя буханку вместо оружия!!! Брагинский на слова никак не реагировал, только задумчиво переводил взгляд с Тани на Альфреда, который успокаивающе поглаживал её бока. Сама девушка чуть ли не кричала, размахивала руками, иногда вскрикивала, словно раненная птичка. Потом расплакалась и спряталась в объятиях Джонса. А ему было неудобно и он только жалко улыбался, не то милой Танечке, не то России, сидящему напротив, и холодным взглядом на них смотрящего. - Мне надо выпить, - в глухой тоске сказала Рожкова. Альфред обнял её посильнее и отпустил. Девушка выглядела убито. Она, пошатываясь, нашарила бутылку под столом, и под внимательным взглядом Брагинского тут же хлебнула с горла. - Ну ты и мудак, Россия, - сказала она, вышла из кабинета и тихо прикрыла за собой дверь. Джонс чувствовал себя дерьмово. Лучше бы она эту дверь захлопнула. *** У него не было времени, вообще-то, рассматривать внимательнее Брагинского. Но сейчас время появилось - тот впервые согласился переночевать в альфредовом особняке. Правда как-то неуютно он себя чувствовал в собственном кабинете, по которому ходил раздевшийся до футболки Иван, и всё брал в руки его любимые фотографии. Брагинский, сперва казавшийся монументальным, без своего пальто выглядел лет на двадцать с хвостиком. Хотя все страны, пожалуй, так и выглядели - где-то на двадцать. Кто-то больше, кто-то меньше - таково было их проклятие. Его волосы были светло-русыми. Не такими, как у Тани - у Тани они больше походили на каштановый. Здесь же был белесый цвет, выцветший, хотя изредка в чужой шевелюре мелькали золотые пряди. Глаза у русского были именно такие, какими он их себе представлял - фиолетовые, почти синие. Яркие-яркие, того невозможного цвета, какой у людей не встречается, и оттого пугающие. Широкий пухловатый рот с вечно дёргающимися уголками губ. Смотришь на лицо русского, и кажется, что улыбается он чисто по привычке, следуя вбитым когда-то правилам вежливости. Великоватый, пожалуй, нос с явной горбинкой, и удивительное, скуластое лицо. Светлые полудуги бровей были широкими, ресницы, такие же светло-русые, какими были волосы, выглядели болезненно-бледно. Да и сам он выглядел так - усталый, бледный, словно только-только переживший тяжёлую болезнь, и от неё ещё не оправившийся. "А ведь это я его так," - подумалось Альфреду, и от этой мысли ему сделалось противно. Противно не потому даже, что с упорством барана Америка пыталась отрезать Россию от остального мира, заставить его упасть перед ней на колени, подчиниться, признать свою правоту и забрать себе, себе, себе. Противно было больше потому, что при этой мысли зашевелились внутри мерзкие радостные образы и тени воспоминаний. Будто он был этому рад. Будто был счастлив... Правда, долго жалеть себя он не смог. Потому что увидел в руках у Брагинского его с Таней фотографию. Вскочив с кресла, на котором до этого он растёкся инфузорией-туфелькой, Альфред выхватил из чужих рук рамку с фото. Россия, до этого внимательно её рассматривавший, казалось этому страшно удивился. Он посмотрел без страха в глаза Джонса, а его губы вытянулись вперёд в удивлённом "о". - Ты так дорожишь этой фотографией? Не думал, что у тебя найдётся вещица дороже Американского флага. Альфред вспыхнул и прижал фото к себе. Исподлобья он глядел на развеселившегося мужчину, и в груди у него кипела ярость. - Маленький глупый Америка влюбиииился, - противно протянул Иван и тут же своей шутке мелко захихикал. Альфред отвернулся и больным взглядом уставился на фотографию. Ему не хотелось быть здесь. Ему хотелось, чтобы Таня обняла его и поцеловала, и её маленькие, женские ручки ласково поглаживали его спину. Хотелось, чтобы своими синими-синими глазами она посмотрела на него и нежно улыбнулась, а потом снова поцеловала. И ещё раз. И ещё. И ещё. Он уже и забыл про Ивана, когда тот вдруг резко, без перехода сделал шаг вперёд, толкнул Джонса в стену и развернул к себе, сжав в своих медвежьих объятиях. Альфред замер. Чужое дыхание обжигало губы, а глаза России будто смотрели своими мёртвыми пустыми точками прямо в душу. Ему было страшно. - От... отпусти, - прошептал Джонс. Брагинский его не слышал. Его руки лениво легли на спину Джонса и угрожающе притянули к себе. Так близко, что они касались друг друга грудью, животами, носами. Альфред дёрнулся раз, дёрнулся два. В панике замотал головой. Захотел Ивана оттолкнуть и из рук выскользнула фоторамка, с глухим звуком упав на ковёр. - Ты... понимаешь? - Джонс тупо уставился на перевёрнутое вверх ногами фото, где они с Таней вырвались на один тёплый, летний денёк в настоящий лунапарк. Потом почувствовал чужое дыхание у правой скулы и дёрнулся в сторону. - Понимаешь, что ВООБЩЕ происходит? Странам не запрещено влюбляться в людей. Но они не делают этого, потому что люди - смертны, а мы нет!.. - Заткнись!!.. - заорал Альфред и яростно принялся вырываться из чужих объятий. - Влюбиться в девушку, Альфред, влюбиться в РУССКУЮ девушку! Ты хоть понимаешь, как меня обжигает твоя любовь? - исступлённо бормотал Иван. "Он с катущек слетел!" - истерически взвилось у Джонса в голове, и он коротко взвыл от бессилия. - Обжигает, Альфред, оххххх, обжигает... И ты и она - вы так близко, я не могу отгородиться, не могу закрыться, не могу напиться, не могу сдержаться... Последние слова Брагинский бормотал уже на русском языке. Дыхание его участилось, стало тяжёлым. Под руками, которые всё силились отпихнуть от себя мужчину, глухо и быстро стучало сердце. Альфред сначала не понял, что произошло. В губы ткнулось что-то мокрое, мягкое. А потом - сердце застучало как бешеное, у Джонса подкосились ноги и он оказался в крепких, сильных объятиях. В обход всякой логике и словам разума он с наслаждением отвечал на жаркий поцелуй и лез ладонями под футболку, оглаживать чужой торс. В голове словно фейерверки взрывались - ему хотелось стоять так вечно, и чтобы его обнимали, целовали, любили... "Таня" ...и как отрубило. Альфред очнулся, заорал и с неожиданной силой оттолкнул от себя Брагинского. Тот сделал назад несколько шагов и неуклюже упал, а Джонс вдогонку бросил в русского то, что попало под руку. Искусный бриг в бутылке, подаренный, видимо, Артуром Кёркландом, врезался чуть выше ивановского плеча и рассыпался осколками. Альфред же рванул к дверям и побежал. "Блять, ну почему мне вечно везёт на грёбаных извращенцев!!!" - мысленно взвыл Джонс. Губы горели огнём.