Это было просто наводнение

Самолёт задерживался, место, где он очнулся, оказалось гостиничным номером, а Мэттью Уильямс, до жути на него похожий, оказался его братом-близнецом. С каждым днём Альфред находил всё больше доказательств своего сумасшествия, но смотря на эту тёплую улыбку и знакомые лиловые глаза он думал о том, что хоть что-то в жизни - его прошлой жизни - ему начинает нравиться. В конце концов он всегда мечтал о младшем брате. А младший брат этот был просто отличным человеком. *** Альфред проблевался, и когда головокружение окончательно отступило, долго сидел на холодном кафельном полу без движения. Отупелое состояние без мыслей, без эмоций и чувств охватило его, спасая от переживаний и беспокойств о прошедших событий. Очнулся Джонс только под вечер, когда окончательно успокоился, отсидел ногу и отморозил задницу. На телефоне было двенадцать пропущенных вызовов от "милашки Мэтти", два от "коммуниста" и одна смс от "бровастика". Он вздёрнул бровь и задумчиво хмыкнул, решив начать с присланного последним текстового сообщения. "Помни о Договоре, Альфред", говорилось там. Альфред нахмурился и удалил сообщение - чёртов непонятный Договор!.. Перебил в телефонной книжке "бровастика" на Артура Кёркланда (в заметках - Англия, маг. Избегать прикосновений и прямого контакта) и выполз из ванной, рухнув на кровать. Уже там переименовал "коммуниста" на Ивана Брагинского (в заметках - "Россия. Опасен (?), слишком дружелюбен (?). Разбирается в магии), и остановился на последних звонках с непонятным именем. Ни пометок. Ни подсказок. Телефон ему достался от прошлого себя и долго до этого пылился, не используемый и всеми забытый. Но даже получив его в руки Альфреду было жалко расставаться со своим, в котором скопилось достаточно контактов и имён, о потере которых он бы очень сожалел. В итоге ему привезли навороченный то ли айфон, то ли айпад, в котором, плюс ко всем достоинствам и бонусам, могло поместиться несколько сим-карт. До этого момента он пользовался только своим номером, так что всплывшие оскорбительные ремарки (которые, однако, выполняли свою цель и давали понять, кто же ему звонит на самом деле) стали для него досадливой неожиданностью. Но дело было в том, что "Милашка Мэтти" мог оказаться в равной степени как и его... брррррр!... так и просто хорошим другом или даже родственником. В любом случае, вряд ли такой прямолинейный человек, каким он был, стал бы плохо относиться к кому-то с таким именем. Немного помявшись, Альфред всё же перезвонил. И какого же было его удивление, когда на том конце провода отозвались робким полушёпотом и предложили слетать в Оттаву вместе, погостить? Джонсу только и оставалось, что, чуть пожевав губу, всё же задать один-единственный вопрос. - Ты кто? - спросил Альфред. - Канада я, - со вздохом отозвались на том конце провода и положили трубку. А Джонсу всё казалось, что уж это знакомство его точно не разочарует. С этой мыслью он и провалился в сон без сновидений, который сейчас был так ему необходим. Следующим утром Альфред успел заехать в гостиницу, где он снимал номер, за своими немногочисленными вещами, и рвануть в аэропорт, на встречу с "милашкой Мэтти". *** Предчувствия его не обманули. Мэттью Уильямс действительно был приятным в общении молодым человеком. Скромным, тёплым, добрым, милым и - что самое главное - искренним. Он как две капли воды был похож на него, Альфреда Ф. Джонса, но их характеры настолько разнились, что признать в них близнецов смог бы только тот, кто был с ними плохо знаком. И хоть Альфред был уже не тем "Америкой", которого знал весь мир, они всё равно оставались разными, пусть и не как "солнце и луна". Мэттью Уильямс был мягким и невероятно добрым парнем. При разговоре он не любил смотреть собеседнику в глаза и часто краснел, но чувствовался в нём стержень, который позволял ему идти рядом на равных, идти легко и уверенно, не смотря под ноги и не боясь споткнуться и упасть. В минуты беспокойства Мэттью всё внимание направлял на своего бедного медведя и ласково трепал того между ушами или просеивал между пальцами густой медвежий мех. В эти мгновения за ним было приятно наблюдать, смотря на то, как много тёплой и ровной любви изливает парень на домашнего питомца. Но в то же время Мэттью был спокойным и удивительно прозорливым. Он мягко отводил разговор от неприятных Альфреду тем и умел так интересно говорить о ежедневной чепухе, что слушая его, Джонс невольно растягивал губы в умилённой улыбке. Если говорить о привычках, то сразу в глаза бросалась беспокойность рук. Они находились в постоянном движении. Казалось, Мэттью было жизненно необходимо держать что-нибудь в руках. Когда Кумадзиро бывал выпущен из объятий, Уильямс тут же сцеплял руки в замок. А когда руки оказывались свободными (причём совсем свободными и необременёнными всякими мелочами), то тут же начинали ненавязчиво "порхать". Поправить очки, накрутить прядку на палец, пригладить волосы или заправить их за маленькое красивое ушко - все эти непроизвольные, лишние жесты были до того лёгкими и естественными, что принималось это легко и безболезненно. Только после долгого с ним, Мэттью Уильямсом, общения люди начинали обращать внимание на эту маленькую привычку. В итоге его руки постоянно находились в движении, находя покой только в густом белом меху своего домашнего любимца. Несколько отличий было и в их внешности. Волосы Мэтью заметно отпустил. Крупные волны скатывались до плеч, да и сама причёска Уильямса выглядела намного опрятнее и ухоженнее, чем причёсанные на раз-два короткие волосы Джонса. Лиловые глаза Мэтта мягко поблескивали, а округлые стёклышки очков делали его взгляд робким и неожиданно умным. На щеках вечно вспыхивал румянец - по поводу и без, а губы приветливо изгибались в доброжелательной, не наигранной улыбке. На чужих пальцах Альфред совершенно неожиданно обнаружил мозоли. Они были старыми и грубыми, а кожа на ладонях задубела, кажется, окончательно и бесповоротно на веки вечные, хотя легко посмеиваясь Мэттью долго пытался убедить Джонса в том, что уже через два дня его руки будут похожи своей нежностью на младенческие ладошки. А всё благодаря их сверхъестественной регенерации. - Сейчас разгар юниорского турнира*, так что это не удивительно. Я много тренируюсь. Ты ещё моё тело не видел! И, проказливо щурясь по сторонам и лихорадочно краснея, Мэтт быстро задрал край футболки почти до самой груди и гордо продемонстрировал огромные, на две ладони, страшные кровоподтёки. Стоило так же отметить, что как только разговор заходил о хоккее, вся робость и уступчивость Уильямса испарялась прямо на глазах. Во взгляде загорался фанатичный огонь, голос из спокойного и тихого становился громким и яростным. Жестикуляция, как и выражение лица, менялись кардинально, и вот уже рядом с Альфредом стоял спортивный маньяк, готовый избить любого, кто будет не согласен с его точкой зрения. Так что опасливо покивав в ответ и что-то положительно промычав, Джонс успокоил разбушевавшегося Мэттью, и разговор вновь свернул в мирное русло. Одет Уильямс был явно не по погоде. Белая ветровка с длинными рукавами и тонкие чёрные джинсы на таком ледяном ветру казались просто самоубийственными, однако сам Мэттью никакого дискомфорта, по-видимому, не чувствовал. Изредка ловким движением Уильямс натягивал красно-чёрный клетчатый шарф до самых глаз и зарывался в него носом, грея тёплым дыханием озябшие пальцы. В такие секунды он щурился, словно довольный кот, и выглядел донельзя счастливым. Казалось, такая холодная погода ему даже нравилась. А вот Альфреду было холодно. И это не смотря на тот факт, что Мэтт, увидев одежду Джонса, не слушая возражений с деловитой заботой укутал того в свою ярко-красную куртку, нахлобучил шапочку с канадским кленовым листом так, что она наползала на глаза, и натянул на красные от холода руки тёплые варежки. Мэттью Уильямс Альфреду нравился. Мэттью Уильямс был отличным младшим братом. _______________________________ *давайте всё же представим, что такой турнир есть. А если он и вправду есть, так это вообще круто! Ибо в хоккее я ни в зуб ногой.