Бордель.

      Чимину нравятся костюмы, это Юнги видит в горящих глазах и невольно восхищается той лёгкости, которую он чувствует рядом с этим парнем, потому что на самом деле Мин ненавидит людные места, где каждый норовит задержать на нём взгляд, смотреть долго или сфотографировать, потому что он «тот самый сын», но в любом случае ему тошно от лишних глаз, которых сейчас в упор не замечает, сконцентрировавшись на Чимине. — Ты во мне дыру проделаешь, если продолжишь так смотреть, — перебирая пиджаки на вешалке, Чимин смущёно улыбается, от чего щёки слегка выпирают, словно созревшие яблоки. — Никогда не думал, что это скажу, но ты действительно самый лучший подарок на мой день рождения, — Юнги обходит сзади, вдыхая носом приятный запах шампуня и дёргается от вибрации собственного телефона.       Он хотел бы сбросить звонок, потому что это может быть очередной папин партнёр, чтобы поздравить его и презентовать свою милую дочку, которая посетит сегодняшний приём, но на экране светится «ХоХо», и поэтому приходится взять. — Юнги, её нигде нет, она не могла испариться за такое короткое время абсолютно без ничего, так что мне всё же требуется твоя помощь, — Юнги слушает и хмурится, ему действительно не нравится нынешняя ситуация, поэтому он тут же звонит отцу, который не рад искать бывшую проститутку, но соглашается, потому что Мин грозится не прийти на приём и вообще у него сегодня день рождения, поэтому «Пап, подарок, сделанный своими руками, ценится больше всего» — парень сбрасывает трубку, не дождавшись ответа, потому что отец на самом деле добрый, он не может отказать сыну, когда тот просит, а Юнги старается вообще этого не делать, поэтому даже живёт отдельно в обычной квартире с другом. — Прости, кажется, этот день так и будет сумасшедшим, — Чимин поникает, откладывая пиджак на вешалку, а Юнги укутывает его в объятия, даже не задумываясь, просто так надо, а его руках Чимин выглядит хрупким и нужным, так словно было всегда и будет ещё сотню раз, но этот первый, такая трепетная близость убивает. Мурашки расцветают огромными бутонами в груди, где касаются робко пальцы Чима, а от лёгкого выдоха, прошедшего по шее, Юнги хочется стонать. Сейчас он правда понимает друга, который стонал от касаний к низу живота, потому что все топит Мина разом: ручки Чимина, нежно покоящиеся на его крепкой груди, их теплота и небольшой размер, который прикрыт немного рукавами белой кофты, дыхание парня, которое горячее, глубокое и заставляет возбудиться, потому что ласкает шею, а потом губы касаются плеча, и Юнги мычит, пытаясь скрыть стон и ахает, когда ладони всё же поднимаются по груди и охватывают чувствительную шею. — Ничего, мой день рождения всегда был однообразный, а так будет, что вспомнить, — улыбается Юнги, нехотя отстраняясь от парня. Они посреди магазина, на них смотрит персонал, а чёртовы журналисты уже сделали пару интересных фотографий, но Мину глубоко плевать, потому что Чимин улыбается.       Юнги не сразу даже замечает вибрацию, лишь Чимин опускает голову и кивает на экран с надписью «Отец». — Да, — Юнги не по себе, потому что мужчина позвонил так быстро, это странно. — Нашёл её? — Т/и, верно? Если мои люди не ошиблись, то это она попала в больницу, — больше Юнги ничего не слышит, он лишь смотрит на Чимина и проклинает самого себя за то, что дал ему услышать, потому что парень бледнеет на глазах и поникает.       Юнги трудно видеть парня таким, он обнимает его крепче, гладит по спине, а Пак словно каменный, не шевелится, лишь слабо перебирая майку Мина, он поверить не может, что ты так быстро успела что-то натворить, что теперь нужно ехать в больницу и всё это происходит в один чёртов день. Он волновался перед встречей, потом сказали ехать одному и сообщили, что тебя выгнали, а теперь больница. — С ней же всё в порядке, да? — Ну как минимум, он сказал «больница», а не «морг», — задумчиво произносит Мин и получает взгляд Чимина, полный злости и переживаний.       Пак больше всего ненавидит больницы, это всегда означает что-то серьёзное, он там несколько раз был и каждый сообщали о смерти или серьёзной болезни. Мама, папа, бабушка – все там были и ничем хорошим не кончилось, для Чимина больница – это не просто волнение за кого-то, это жёсткие воспоминания, поэтому тело трясёт, не хочется перед Юнги показывать эту сторону, но Пак всё равно рыдает по пути в больницу. Они уже сообщили Хосоку, который летит и Мин беспокоится за друга, который действительно всё принял близко к сердцу и может просто не пережить плохих новостей. — Надеюсь, Хосок не попадёт в аварию, потому что если ты так несёшься сейчас, то представь, какого ему, — хрипит Чимин, опуская голову. — Не говори так, не хочу смотреть на ошмётки друга в такой день, — Юнги не понимает, почему сердце колотится, как бешеное, ведь он тебя всего несколько раз видел, но потом перед глазами возникает лицо Хосока утром, он словно уже знал, что это не к добру, заранее боялся и всё произошло разом, раздавило всех как мелких букашек, и теперь судьба пьёт чай, наблюдая со стороны, и смеётся. — Не говори так, — Чимин снова плачет, а Юнги мысленно себя избивает, ведь с Чимином творится что-то непонятное, он трясётся уже как желе, плачет тихо, так печально, что сердце болит за этот рисовый пирожок. — Сука, горло перережу тому, кто её выгнал блять, — рычит парень, останавливаясь перед зданием, и проверяет адрес, что скинул отец, поняв, что сын слушать не в состоянии. — Это Чонгук, — Чимин смотрит большими глазами с непролитыми озёрами слёз, не моргает и абсолютно серьёзно говорит: — да, перережь, пожалуйста, — и выходит из машины, залетая в здание.

* * *

      Ты не знала, что всё наступит слишком резко и как-то до неприятного глупо, потому что Чонгук просто сказал проваливать из борделя и выпнул, как чёртову собаку, на улицу, приказав всем просто смотреть. Это не похоже на драму или что-то страшное, это было ожидаемо, но всё равно, находясь на улице, мозг не воспринимает информацию, заставляя оглядываться на здание борделя.       Ты на самом деле хочешь вернуться, чтобы хотя бы попрощаться, сказать, что всё будет нормально, а не вот так стоять на улице, не понимая куда идти, ведь съёмная квартира давно не оплачивалась, на работе ты не появлялась, уже давно, наверное, тебя уволили и выгнали из квартиры. На самом деле ты не понимаешь, почему до сих пор никто даже не задался вопросом о твоей пропаже, но это самое неприятное, всем просто плевать на тебя, какую-то странную одинокую девушку.       Ветерок обдувает руки, и ты ёжишься, потому что всё же в майке прохладно сейчас на улице, но ноги всё равно начинают идти, как в прошлый раз по неизвестному пути, ты просто передвигаешь ими, не смотришь вперёд, а бредёшь, но почему-то маршрут утыкается в неприятный район, здесь пусто и воняет, а где именно ты оказалась неизвестно, поэтому ты ищешь кого-нибудь, чтобы спросить дорогу хотя бы к бывшей квартире. — Простите, вы не подскажете… — ты осекаешься, потому что мужчина, сидящий в машине, выходит из неё резко, напирает, разворачивая лицом к машине, и грубо толкает на капот. — Подскажу, но сначала информацию нужно отработать, — грубые пальцы забираются под майку, дёргают за соски, пока ты барахтаешься на капоте, пытаешься развернуться, но сильные руки держат, фиксируют, и в этой глухой подворотне ты пытаешься кричать, но рука, размером с твою небольшую голову, больно бьёт лицом по машине. Сразу возникает головокружение, свист в ушах такой силы, что, кажется, голова может в любую секунду взорваться, но когда с тебя снимают штаны, ты кричишь, срывая голос, со всей силы вопишь, а мужчина разворачивает, приближается к лицу, стискивая грязными пальцами твои щёки и обдаёт неприятным запахом изо рта. — Я видел, как ты подставлялась под клиентов, а теперь? Брезгуешь бесплатно работать? — он скалится, а потом целует жёстко, пытаясь надавить сильнее тебе на челюсть, лезет грязными пальцами, разжимая рот, и влезает языком по самые гланды.       Ты пытаешься оттолкнуть, но не можешь, это бессилие настолько обидно, что нет сил. Ты плачешь, продолжая бить, барахтаться в чужих огромных руках, но прекрасно вспоминаешь, что он был одним из клиентов, такой же грязный, зловонный, он трогал так грубо и неприятно, что ты благодарила всех богов, что денег у него хватило лишь на двадцать минут, из которых он просто причинял боль. Сейчас у тебя нет охраны или ограничения во времени, честь и силы тоже на нуле, поэтому его язык вызывает рвотный рефлекс, поэтому ты выплёвываешь скудное содержимое желудка прямо на мужчину, надеясь в момент замешательства сбежать, но тело слабо, пара спазмов сжимают желудок, заставляя упасть на колени и совершить очередную большую ошибку. — Хочешь поработать ртом? Я не против, — сильные пальцы давят на щёки, поднимая лицо выше, член проходит легко, а ты просто давишься, желая оттолкнуть отвратительный орган. Он воняет неприятно, снова вызывает спазмы в желудке, но насильник трахает грубыми толчками, почти насквозь пробивая своим членом.       Бессилие – вот что ты чувствуешь, такое безнадежное состояние, когда ничто не поможет, это чувство обречённости, которое просто убивает, будь у тебя в руках пистолет, ты бы без раздумий выстрелила себе в голову. Это невозможно терпеть, в такие моменты в голове что-то крошится и ломается, это треск привычного мира, осознание, что всё можно вытерпеть ошибочно, когда уже нет сил, всё тело бьётся в конвульсии, последние запасы энергии расходуются на сопротивление, но всё тщетно. Ты всё чувствуешь – боль в голове, слёзы на щеках, грязный член во рту и пачкающие руки. От самой себя противно, ты хочешь выплюнуть все внутренности, прополоскать всё даже изнутри, но мужчина размашисто трахает рот, вытягивает периодически орган, засматриваясь затраханным видом и в один момент просто поднимает за шею обратно к капоту.       Он толкает тебя, принимается снимать одежду, просто сжимает грубо грудь, ляжки, игнорирует хриплое сопротивление и облизывается так отвратительно, что ты пытаешься себя убедить, что это происходит не с тобой.       Мужчина запускает руку между ног и в груди вспыхивает новая волна страха, такого липкого и неприятного, что ты извиваешься, коленями долбишь воздух, пытаешься пяткой заехать по его лицу, но он даёт пощечину, чтобы успокоить и тогда ты кричишь так истошно и громко, что грязная рука сжимается на шее и пару раз бьёт голову о капот. Он трогает самое сокровенное, такое чуткое и нежное, даже не церемонится, лишь больнее запускает пальцы внутрь, что страх и отвращение поднимается из глубин, заполняя всё до последней частички. Между ног всегда было самым унизительным раскрываться, это делает тебя ранимой, как фарфор, который уже разбили вдребезги и прошлись толстой подошвой сверху, чтобы в песок и мелкие крошки раздавить.       Ты чувствуешь, что это предел, нет ни сил, ни голоса, но хрипишь, заезжая ему ногой по яйцам. Тогда этот зверь действительно злился, потому что забавлялся всё это время, он сдирает с машины слабое тело, швыряя его о стену. Из лёгких выходит весь воздух за одну секунду, ты ощущаешь себя под прессом в тысячу тонн, но через мгновение боль пронзает голову, потому что он снова бьёт затылком, несколько раз и последнее, что ты видишь, перед тем как отключиться – это как мужчина раздвигает твои ноги.       Очнуться после изнасилования в грязном переулке, запачканной спермой – это самое ужасное, что только может произойти. Ты не отрицаешь, что могло быть и хуже, ведь ты хотя бы пока жива, хотя красные капли все равно застилают зрение, периодически скатываясь откуда-то сверху. Голова болит так, что даже моргать невыносимо, в глазах чувствуется сильное давление, словно они пересушены, а все, что ниже груди, словно сломали пополам и вернули на место, пришив огромной ржавой иглой. Ты пытаешься пошевелить ногами, но это за гранью возможного, хочешь встать, но вспышки перед глазами не дают пошевелиться, поэтому хрипло стонешь, ощущая жуткий холод, который укрывает попутно поверх боли.       Одежда разорвана, штанов вообще не видно, поэтому ты ждёшь своей смерти в этой вонючей подворотне. Становится немного спокойнее, потому что хотя бы нет этих сильных рук повсюду, ковыряющихся в самом сокровенном, ты горько ухмыляешься, потому что каждый раз, читая про изнасилование новости, покрывалась мурашками, думая, как это неприятно. На деле это оказалось мерзко, это ломает человека во всех смыслах, если бы ты была зеркалом, то осколки просто превратились бы в пыль. Это не описать, как больно и гадко, даже делая новый вдох, ты боишься осквернить воздух, потому что грязная с ног до головы, всё болит, но больше всего из этого пострадала душа. Это чувство безысходности, бессилия перед противником, когда мозг отказывается принимать ситуацию как должное и говорит вырываться, но ты не можешь – вот что самое жуткое. Немая борьба с разумом, который не может принять реальность, хотя могло быть проще, менее болезненным, но ты сломалась, прекратила борьбу, как сейчас, когда темнота снова забирает в свои объятия.

* * *

      У Хосока дрожат руки, но он всё равно с силой сжимает руль, надавливая на педаль газа, он не видит ничего, кроме трех слов перед глазами «Она в больнице». Он не понимает, как вышло, что привязался так быстро, так прикипел, что сейчас дороги не видит, а лишь твоё лицо, которое смеётся, плачет, ухмыляется, и хочется вернуться в тот момент, посадить на цепь и никуда от себя не отпускать. Эти дни он был действительно счастлив, это сразу не понять, лишь потом, спустя время, оглядываешься, сравниваешь прошедшую жизнь и уже можешь сказать, что тогда ты был действительно счастлив, а сейчас Хосок не может себя контролировать. Ярость, волнение и паника мешаются в груди бурным коктейлем, он хочет скулить, выть, кричать, бить руль, но лишь сильнее стискивает его в руках, словно это поможет быстрее доехать.       Он даже не пытается припарковаться, вылетая из автомобиля, и не видит ничего, кроме двери входа перед собой. Он так боится, как никогда не боялся, он не знал, что это чувство такое всепоглощающее, зудящее, липкое и неприятное. Внутри мечется другое «Я» с криками, оно с неистовой силой толкает чужое тело и кричит, ругается, разбивает Хосока внутри и не даёт дышать. Руки не перестают трястись, а язык словно застыл во рту, поэтому, когда кто-то хватает Чона за локоть, пытаясь задержать, он не раздумывает и замахивается, встречая зажмуренные глаза друга, который прячет голову в плечи и ждёт удара. — Идиот, — шипит Чон, смотря, как Юнги отмирает, — я почти тебе врезал. — Я был готов получить за свою оплошность и попытку остановить Ромео, — у Хосока снова в голове щёлкает и страх возвращается, он почти седеть заставляет своей неизвестностью, а Юнги видит, какой друг бледный, его глаза ещё никогда такими боязливыми не были, а паника вот-вот его накроет, поэтому он тянет к палатам. — Идём, мы с Чимином уже всё узнали.       В палату Юнги не пускает, говорит, что там Чимин и им лучше побыть снаружи, потому что ты вот-вот проснёшься. — У неё лёгкое сотрясение и… — Юнги застывает, смотря на Хоби. Он весь как щенок потерянный, его больше всего это бьёт под дых, и Мин понимает, потому что они какой-то особый трепет испытывают к этим двум слабым созданиям. Чимин и ты – два маленьких воробья, которых на самом деле легко поймать и ранить, а Хосок готов всю боль на себя перенять, потому что сильный, он готов, но вслух сказать труднее, что передал врач. — Говори как есть, Юнги, — Хоби держит за плечи, смотрит в глаза, а Юнги в ответ свои опускает к полу и тяжело выдыхает. — Её изнасиловали, она уже в отключке была, когда насильник… её нашёл мужчина, выгуливающий собаку, которая лаяла в сторону подворотни, — Юнги больше не может продолжать, он слышит вой Хоби, падающего на сидение, он оттягивает волосы, отпускает, выпрямляясь, и выдыхает весь воздух из лёгких, смотря в потолок. — Я убью Чонгука. — Я помогу, — рука ложится на плечо, и Хосок чувствует себя немного легче. — С ней всё в порядке, я оплатил достойное лечение, поэтому остаётся лишь дождаться, когда она очнётся. — Врача, — выглядывает Чимин, такой же измотанный и бледный, смотрит на Юнги и Хосока как на незнакомцев. — Сейчас, — Мин встаёт, направляясь в сторону, а Хосок просит зайти. — Она очнулась, хён, — мяучит Чим, а Хоби итак это видит. Он застывает, смотря на пару ссадин на твоём лице и забинтованную голову. Ты вся бледная, маленькая, почти невесомая на кровати лежишь, смотришь с такой усталостью, что сердце сжимается. — Как вы себя чувствуете? — в палату входит бодрый врач, ослепляя своей улыбкой, оглядывает поверхностно тело. — Дерьмово, — хрипишь ты, пытаясь бороться с ярким светом из окна, от которого ещё больше болит голова. — Что именно болит? — Мне это обязательно сейчас говорить? — смотришь на парней, ощущая неимоверный стыд. Чужие руки до сих пор ощущаются на теле гематомами и ссадинами, рот грязный, а зловоние никак не перестанет преследовать. — Внизу болит, голова болит, поясница болит, меня тошнит и кости ноют, — смотришь на врача немного со злостью, потому что он мог бы и догадаться, что всё это болит, потому что повсюду ссадины и раны. — Запиши ещё гинеколога на завтра, — даёт указания медсестре врач, после ощупывает на наличие переломов, задаёт ещё несколько вопросов и уходит, оставляя тебя наедине с Юнги, Чимином и бледным, как смерть, Хосоком, которого пропускают вперёд, чтобы он мог взять твою руку. — Ты опять меня застал не в лучшем виде, — улыбаешься, но получаешь в ответ резкий импульс головной боли. — Я так испугался, — Хосок наконец выдыхает, теперь он понимает, что почти не дышал, переживая, от страха даже не задумывался от обычных функциях, был готов костьми лечь, лишь бы найти тебя. — Прости, что заставила волноваться, — улыбаешься, говоришь одно, хотя на самом деле ты плачешь, ощущая солёные капли, стекающие к ушам. Ты кричала там в подворотне, испытала всё самое худшее, так мечтала спасении, которого всё не было, почти попрощалась с жизнью, не боролась, а просто проиграла, потому что даже разорвав глотку от крика никто не пришёл, а сейчас здесь Чимин, Хосок, Юнги – все они переживают, и это не похоже на реальность. Твоя реальность больно била по голове о капот машины, раздвигала ноги и засовывала член в рот. Ты до сих пор хочешь его выплюнуть, но не можешь, потому что это воспоминания, они противные, носят в себе настоящую боль и вонь. Так ярко, тебе теперь не забыть как сломалась, от этого ещё сильнее душат рыдания, и ты наконец плачешь громко, горько, прикрывая лицо руками и шмыгая носом.       Так горько плачешь, что у Хоби больно в груди невыносимо, он наклоняется к кровати, прижимает тебя к себе, к груди и ощущает, как отчаянно ты цепляешься за его спину, плечи, гладишь, шаришься, чтобы убедиться, что настоящий, не галлюцинация на грани безумия, а потом затихаешь, отстраняясь и вытирая слёзы. Теперь на самом деле страшно, как будет относиться Хосок к тому, что тебя изнасиловали, посчитает ли грязной и недостойной, ведь ты после этого не человек вовсе, сломана и унижена, так низко пала, что даже бордель кажется монастырём. — Прости меня, — шепчет Хоби, гладит по голове и смотрит так тепло и глубоко, как всегда это делал. Его внимательный взгляд успокаивает, он греет ощутимо, по-настоящему, а ты ловишь момент, подставляешься, позволяя себя окутывать лаской, лечить, потому что Хосок – лучшее лекарство, пилюли лучше не найти. Он: обезболивающее, тёплый ветер, приятно обдувающий кожу, сладкое солнце, мягкий плед и горячий чай – всё это таится в одном человеке, и сейчас он всё, что есть, тебе дарит, пытается хоть немного боли забрать, до тех пор, пока не засыпаешь.