Бордель.

— Господин Мин, — Чонгук пожимает руку мужчины напротив, заглядывая в эти лживые, хитрые глаза и даже не пытается скрыть свой враждебный настрой. — Я долго ломал голову, какого чёрта ко мне в бордель начали заявляться с проверками и лишними вопросами, когда нужные мне люди всегда хорошо контролировали инстанции, а потом сломал рёбра одному крысёнышу, который тут же передал мне весьма знакомое имя. Я здесь лишь спросить, — Чонгук откидывается на спинку кресла, пронзая собеседника яростным, прожигающим взглядом, почти бьёт под дых одним видом. — Какого чёрта вы творите, господин Мин? Я думал, мы с вами партнёры. — Здесь я абсолютно непричастен, мой сын может приказать что угодно от моего имени, и это именно с ним вам нужно вести переговоры, Чонгук-ши, — мужчина говорит с нажимом имя собеседника, напоминая, что он гораздо младше и выводит одним своим победным видом.       Господин Мин никогда не видел, чтобы его сын что-то просил, ни разу тот не воспользовался своим именем, ради достижения цели, а совсем недавно почти на коленях молил раздавить Чонгука, говорил с таким страхом и ненавистью, что отец поддался, он видел в глазах сына отчаяние, словно тонкая нитка может оборваться, ломая разом человека, он ощутил на себе боль сына, лишь посмотрев, как отчаянно он цепляется за широкие связи. Мужчина не устоял, он согласился помочь сыну и сейчас, смотря на молодого парня перед собой, который дерзит, рычит, норовя укусить, но светит своей неопытностью, он словно бессильная мышка, не желающая попасть в капкан. Мин не знает, чем Чон насолил его сыну, но симпатии он точно не вызывает своим жгучим взглядом и едкой ухмылкой победителя. — Перекладывать всю ответственность на других так благородно, господин Мин, что я невольно восхищаюсь вами, — голос Чона искрится сарказмом, каждое слово режет и кромсает, Чонгук почему-то умеет говорить, вызывая невольный страх или раболепие, но мужчина и не таких видел за всё время своей работы, поэтому в ответ лишь улыбается и предлагает чай. — Нет, спасибо. Как говорил, я пришёл лишь задать вопрос и предупредить… Кажется, ваш сын привязался к моему работнику, так что будьте осторожны, шлюхи имеют свойство бежать туда, где больше платят, ну или пропадают бесследно, как перчатки, — Чонгук пожимает плечами, кланяется мужчине и выходит, оставив за собой последнее слово, потому что Мину и сказать в ответ нечего, он сам не знал, Чон это понял по ошеломлённому лицу. Возможно, мальчишка и правда сам отдал приказы от имени отца, но это не снижает ответственности их компании, потому что Чонгук на самом деле ужасно зол, он из-за ярости назначил чёртову встречу, чтобы посмотреть в глаза ему, понять, чем же не устроило мирное партнёрство, что нужно так сильно солить жизнь борделю.       Чон откупился уже от всех, он держит каждый участок города под опекой, чтобы не попадать под подозрение, он, чёрт возьми, город выкупить сможет и не подавится, а тут какая-то соринка мешает борделю нормально функционировать, бесит Чонгука и даже не думает о последствиях. В последний раз их чуть всех не забрали, потому что парень правда не знает, откуда вылезают эти честные полицейские, сколько им дали денег, что те отказываются от презентов Чонгука и, чёрт побери, приходится почти на весь день приостанавливать деятельность из-за таких «посетителей».       Последний раз человек из проверки оказался более сговорчив, но, смотря, как Джин искал Чонгука, он показал пальцем на Кима и просто попросил «Я уйду, если эта куколка покажет свои красивые губки в работе» – это была последняя капля. Чонгук вышел из равновесия, вместо вежливой улыбки он сначала разбил нос, потом лишил воздуха из лёгких и бил до тех пор, пока не увидел сплошное мясо перед собой вместо лица. Оттаскивал его Намджун, а Джин снова смотрел с опаской. После этого Чон подумал, что если это война, то он хотя бы напрямую о ней объявит, чтобы потом Мин знал, кто втоптал его в землю и почему никогда нельзя переходить дорогу чёрному ворону.       Он глаза может выесть, живьём сожрать, если нужно, потому что бордель – его детище, он вырастил его с нуля, начиная жалким захолустным мотелем и заканчивая пятиэтажным зданием с личными комнатами на каждого работника или VIP-клиента. — К нам опять приезжали из полиции, — говорит Намджун, а Чонгуку тошно уже от этих слов, он разорвать всё в клочки хочет, вернуться и набить морду этому ушлому мужчине, который сам же просил об анонимности, говорил о том, что знает, где обитают лучшие шлюхи города, и они, несомненно, у Чонгука. — Я не понимаю, чем я ему так насолил, что нужно переходить к таким серьёзным мерам, — Чон расслабляет галстук и позволяет себе глотнуть немного виски, потому что голова болит от раздумий, злость только добавляет порох в его орудия, он хочет стрелять на поражение, биться, но пока не с кем, он должен ответить достойно, разломать в щепки компанию Мина, чтобы он оказался на груде пепла, а Чонгук с короной на голове. — Зависть? — предполагает Намджун. — На самом деле, в этот раз они спрашивали о Т/и, фото её показывали. — И ты, надеюсь, сказал, что не знаешь её? Вовремя же они спохватились пропавшую искать, — хмыкает Чонгук, делая ещё пару глотков алкоголя. На диване у Кима спокойнее, этому парню он может доверить всё, потому что не раз тот доказывал свою верность, а теперь вовсе привязан, потому что боится за здоровье Тэхёна. — Сказал, что не знаю, но расследуют они не пропажу, а изнасилование, — Чонгук дёргается, поворачивает голову к Киму, смотря в пронзительные глаза, которые говорят ему без слов целую тираду о вине, том, что Чонгук – безжалостный подонок, и именно он виноват в случившемся. Голос Намджуна горький, а вид ещё хуже, он – олицетворение совести и, если собственную Чон привык игнорировать ещё с детства, то Намджуна просто невозможно не услышать, не увидеть этих осуждающих глаз и не покрыться мурашками. — Не смотри так на меня, словно это я приказал её насиловать. Я отпустил её, чёрт возьми! — Чонгук вскакивает с дивана, почти расплёскивая содержимое стакана, смотрит на виски задумчиво и допивает залпом. Чёртов день, грёбанные люди, пытающиеся что-то доказать, все винят в том, чего Чонгук не делал, он всегда так поступал, так какого чёрта именно сейчас вылезли все такие правильные и недовольные. — Будь это Джин, ты бы так не поступил, — Намджун продолжает смотреть этим своим взглядом, от которого у Чона продолжают бегать липкие, ледяные мурашки, он и Киму врезать со всей силы хочет, от слов гнев поднимается до критической точки, и Чон перегибается через стол, чтобы с силой поднять парня за грудки. — Заткнись, мать твою, или я заставлю тебя всю оставшуюся жизнь из трубочки питаться. Да как ты можешь её с Джином сравнивать?! — Легко, она ведь его сестра, — хрипит Намджун и не улучшает своего положения, ощущая, как тиски ещё больше лишают кислорода. — Даже мне не по себе, а ты всё жалуешься. Ты её выгнал, проиграй в голове всё это, только представляя Джина, я посмотрю, как ты оправдаешь себя, — Намджун выпускает последний воздух из лёгких, голова сейчас будто лопнет, а перед глазами лишь Чонгук, с силой сжимающий челюсть. Он смотрит невидящим взглядом и всё же отпускает Намджуна, позволяя ему свалиться на стул обратно и начать откашливаться. — Заткнись. — Три тысячи долларов, — хрипит Ким. — Что? — Чонгук оборачивается, оглядывая с нескрываемым раздражением работника. — Она заработала здесь три тысячи долларов, а ты, сука, ни копейки ей не дал, даже чёртову куртку, блять, пожалел для девушки, — Намджун снова смотрит, он должен играть совесть в фильмах, сидеть на плече и шептать, как правильно поступить, потому что Чонгука пробирает. Он никогда и никого не слушал, всегда поступал по-своему и считал это правильным. Отпустить тебя было его решением, он всё обдумал и решил сделать как можно быстрее. Это был самый лучший выход, он был идеальным как ни посмотри, и вины Чона нет в твоей дальнейшей судьбе, но теперь глаза Намджуна раскрывают душу и травят её правдой, состраданием, виной, а Чон не привык это испытывать, для его эти чувства – яд самый чистый, он даже дышать не может от взгляда Кима, отворачивается, лишь бы больше не увидеть и уходит прочь, ничего не ответив, даже не обернувшись. Этот чёртов день его точно испытывает.       Он знает, где находится его лекарство, где он может найти покой, поэтому Джин даже не удивляется, встречая Чонгука с куском пиццы в руке. Парень сразу же съедает остатки с чужих рук и целует. Вкус пиццы остаётся на языке, когда он проникает в чужой рот, он смакует Джина как дорогое вино, как самый изысканный напиток, он сминает губы и чувствует, как сейчас ему сладко.       Так вкусно, что хочется зажмуриться и урчать довольно, прижиматься, ластиться, греться в ответных ласках и чужих руках на своём теле. — Что случилось? — Джин видит, что ворон истерзан, он устал, и жмётся от этого всё сильнее. Приходится смотреть в глаза, читать там историю, в зрачках выглядывать крупицы мыслей парня. Джин видит, что Чонгук зол, а ещё боится, так он только в самые крайние случаи смотрит, словно уже грань их настигла и дальше только падение на самое дно.       Чонгук большими пальцами проводит по губам, насыщается его неземной красотой, которая принадлежит только Чону, Ким весь его, и никто не имеет права обладать этим сокровищем. «Будь это Джин, ты бы так не поступил» – глухое рычание Намджуна всё крутится в голове, всё же заставляет представить, как кто-то другой трогает его парня, нагло лапает, насилует, заставляя кричать, в глазах тут же появляется та самая боль, которая уже однажды больно ударила по Чонгуку, и он бесится. От одной лишь фантазии сходит с ума, готовый метаться и рвать всё на своем пути. Это гадко, мерзко, поднимает такие неистовые волны внутри, что они всё уже затопили, не дают продохнуть и набрать полную грудь воздуха, чтобы успокоиться. Чонгук в бешенстве, он, наверное, весь город в пепел превратил, если бы Джина изнасиловали, он убил бы собственными руками каждого, искромсал, заставляя умирать в муках.       Парень видит метания Чонгука, он боязливо разглядывает парня, гладит по голове, что немного успокаивает ворона, а потом остервенело целует, так сильно, словно цепляясь за последнюю соломинку, так горячо и страстно, что заставляет забыться в одно мгновение. Джин выгибается, подставляется под горячие грубоватые руки, ласки всегда были у них далеко не нежными, поэтому сейчас им двоим нужны эти синяки на теле, укусы, потому что сожрать друг друга было бы мало, они всё равно никогда не будут сыты. Чонгук переворачивает Джина на живот, давит на поясницу, любуясь, как грациозно тот выпячивает зад под напором, раздвигает ноги даже в домашних спортивных штанах, и Чон с наслаждением трогает зад.       Приходится прикрыть глаза и сильно выдохнуть, Чонгук хочет сдержаться, но острая нужда, на грани чего-то непоправимого, словно паника накрывает с головой. Ему нужен Джин сейчас во всех позах, он хочет так успокоиться, всю энергию выплеснуть на ласку, кусать красивое тело, делая его ещё лучше, доводить до совершенства то, что уже, казалось бы, невозможно улучшить. Чонгук забывается только рядом с Кимом, он его персональные таблетки от всех болезней, он лечит лучше любого врача, зализывает каждую рану и перетягивает на себя боль. Эта жертвенность, которой научил Чонгука Сокджин, и теперь они оба создают баланс, друг другу помогают, не спрашивая.       Чон мнёт ягодицы с наслаждением, смотря, как извивается Джин, он виляет бёдрами, скулит и стонет, хотя они ещё даже одеты, но вот такие ласки через ткань заводят сильнее, потому что кожа к коже прижиматься всегда горячо, адово жарко, но когда стояк давит на ширинку, рубашка впитывает пот, прилипая к телу, а у Кима задирается майка, сползая вниз от поясницы, обнажая ореолы сосков – Чонгук считает всё бесконечно эстетичным, сладким, в сознании не укладывается, что просто смотреть на этого чертёнка так приятно, он не верит, но, возможно, так можно кончить, глядя на приоткрытый рот и пухлые губы, что просят трахнуть. — Прости, здесь штаны мешают, — издевательски тянет Чонгук, изображая, что не может стянуть ткань, и злит Джина, поэтому тот фыркает, закатывая глаза и сам с шумным выдохом стягивает до колен вместе с бельём всё, что мешало. — Теперь ты уже трахнешь меня? — Малыш, мои руки заколдованы твоей задницей, это магия, — Чонгук улыбается, сдерживая нервный смех, а Джин оборачивается, слегка приподнимаясь на руках и оказываясь на четвереньках. — Да что с тобой сегодня? — хмурится Ким, оглядывая до непривычно улыбчивого Чонгука, который тянет его за подбородок и целует опять тягуче, долго, всё ещё крепко сминая чужие ягодицы в руках, оставляя поверх старых синяков новые, смотрит на растянутую дырочку и ухмыляется, ведь совсем недавно у них был секс, а Чон каждый раз не может наглядеться, нарадоваться, натрогаться, он чувствует себя зависимым собственником, это уже похоже на болезнь, но лечиться может только Сокджином. Круг замкнулся и нет выхода из этого порока, Чон смазывает член, тут же до упора заполняя парня, который вскрикивает, немного пугая. — Всё нормально? — он гладит по голове Джина, пока тот снова злобно оглядывается, немного блядски облизывает губы и сам отводит тело с члена, снова на него насаживаясь. Стонет, зажмуривая глаза, и Чонгук понимает намёк.       Он берёт руки Джина, которыми он опирался на кровать, заставляя того упасть лицом на матрас, натягивает, что есть силы и не позволяет командовать процессом. Вбивается с оттяжкой, мощно, глубоко, делая мучительные паузы, и смотрит, как постепенно кончается терпение у парня. Джин мечется, чёрные волосы создают сильный контраст с белыми простынями, а гибкое тело создано лишь для того, чтобы им любовались.       Притягивая к себе руки парня, Чонгук заставляет сильнее выгибаться, Джин стонет, как можно глубже насаживаясь и смачно матерится в матрас, прося уже кончить, но Чонгук хочет мучить, ещё долго вбиваться, он хочет посмотреть, как будет вести себя Джин уже на грани, потому что сейчас он уже кричит от наслаждения.       Парень намного ускоряется, меняет угол, слыша приятные, безумно красивые стоны, которые только на музыку накладывать и наслаждаться нужно. Он трахает умело, так, как никто потом не удовлетворит, потом с ним можно только сравнивать, только вот теперь Чонгук уже не доказывает никому это, он больше никого не хочет кроме Джина. Сначала это казалось странным, несвойственным для него, а потом отпустило, стоило лишь представить разочарованное лицо Джина, которого он не хочет ни с кем делить аналогично.       Такой гибкий, мелодичный, красивый, самый дорогой в этом борделе, потому что не продается, он занял место в сердце Чонгука, странно это осознавать, но смотря, как Ким кончает от очередного мощного толчка, сжимая орган внутри, ворон понимает, что иногда стоит так вляпаться по уши, чем постоянно ловить лишь остатки чужих ласк.       Он срывается на бешеный темп, выбивая испарину на коже Джина, и кончает внутрь, глубоко, мощно, обильно, чтобы смотреть на то, как похабно вытекает сперма, его собственное семя из Джина, потому что Ким тоже ему принадлежит, это всё радует парня, поэтому он в экстазе оставляет поцелуи на спине Джина, помогает развернуться и сесть, притягивая за подбородок к новому поцелую. Он делает это с задержкой, тягуче, смачно, смакует каждую губу, облизывает, кусается, улыбается, смотря на удивлённый взгляд Джина и обнимает, притягивая за талию. — Да что с тобой сегодня? — Устал, — Чонгук не хочет говорить глупые слезливые фразы, он не создан для таких, никогда не чувствовал ничего больше симпатии. Понимает, что за Джина любому глотку перегрызёт, он убьёт любого, кто посмеет просто подумать что-то плохое. Рядом с этим парнем тепла в груди хоть отбавляй, а улыбка сама появляется на лице, хотя таких эмоций Чонгук даже в детстве не испытывал. — Ну, тогда поспи немного, — Джин целует в висок, заставляя лечь, обвивает всеми конечностями, несмотря на то, что им нужно в душ, что Чонгук всё ещё в чёртовых брюках и рубашке, весь потный, Джин всё равно прижимается и становится слишком уютно, чтобы захотеть встать и куда-то идти.