Бордель.

      Когда хлопает входная дверь, никто не понимает, почему так быстро Юнги и Чимин улетели, все лишь переглядываются в непонимании и молчат. Предчувствие чего-то плохого закралось в грудь каждого, но никто не высказывает подозрений, потому что слишком благосклонна в последнее время к ним судьба. Не может быть всё настолько радужна, это жизнь, а она привыкла всё разбавлять, расклеивать, разбивать счастье. — Куда вы теперь? — спрашиваешь у Намджуна, а тот нежно смотрит на Ви и улыбается. — Сначала к моей маме в гости, а потом посмотрим. — У меня на счету после борделя осталась огромная сумма, я не тратил ни копейки, поэтому, я думаю, открыть свой бизнес не составит труда, тем более с мозгами моего парня, — Тэхён лезет к Намджуну обниматься, трётся о него, почти мурчит, пока парень смущённо держит этого любвеобильного кота в своих объятиях. — Так, нам нужно уже идти, а вам могу пожелать только удачи, — Намджун ведёт Ви к выходу за руку, а тот судорожно машет на прощание. — Ты бы хоть номер взял, чтобы связь не терять, — хмыкаешь в коридоре, пока они обуваются. — Ты уж прости, но не хочу вспоминать лишний раз бордель, — смущённо улыбается Намджун. — Понимаю, — машешь им на прощание, хотя хочется с силой обнять такого родного, заботливого, словно отец, Намджуна и милого Тэхёна, который с самого начала не давал тебе пропасть в борделе, но дверь закрывается, как и твои глаза, с которых капает пара молчаливых слёз, так то ты не видишь, как всё же дверь открывается снова, а Ви, вырвав руку у Намджуна, подбегает к тебе и крепко-крепко сжимает в свои объятиях. Такой худенький, тоненький, но сильный, что даже не вдохнуть. Ты смеёшься и обнимаешь его в ответ. — Не плачь, — вытирает он свои слёзы с лица, — когда мы заведём собаку, то назовём её в твою честь, — часто кивает парень, вызывая твою искреннюю улыбку, чмокает на прощание в губы и убегает, чтобы догнать Намджуна. — Мне стоит ревновать? — слышится позади хриплый голос Хосока, ты оборачиваешься, смотря как он прислонился к противоположной стене, приподняв одну бровь. — Назовут собаку в мою честь, — нервно хихикаешь. — Собаку! — Т/и, лапу, — протягивает к тебе руку Хосок, ты вкладываешь в его ладонь свою и продолжаешь нервно смеяться. Он ведёт к спальне, ехидно ухмыляется и показывает на кровать. — Т/и, ложись!       Ты выполняешь приказ, даже пытаешься вилять воображаемым хвостом, смотря на озорные искры в его глазах, пока он не наклоняется, целуя искусно, глубоко и сладко, он заводит руку к пояснице, приподнимает её, прижимает сильнее, всё тело вдавливая в матрас. Хоби кусается больно, мелкими шажками метит шею, пакостничает, рычит и снова целует, играется, а тебя это только возбуждает. Такой задорный, но в то же время невероятно горячий Хосок, он царапается, улыбается, а ты уже стонешь, выгибаешься, руками проводишь по груди, приоткрыв рот. Зовёшь его, хотя он и так рядом, целует снова, раздвигает твои ноги прямо в спортивных штанах и нажимает на промежность. — Боже, ты такая мокрая, что даже через одежду всё прошло, — он восхищённо смотрит на твои серые штаны, на которых видно пока ещё слабое, но тёмное, мокрое пятно. Он восхищается, а тебе стыдно, потому что с ним сдерживаться не хочется абсолютно и никто не знал, что с игривого Хосока ты так сильно течёшь, пока плавишься в его руках.       Он надавливает между ног, штаны снимать не торопится, смотрит тебе в глаза, безошибочно находя клитор, и улыбается, когда звучит первый стон. — Хочу, чтобы ты кончила прямо в одежде, — шепчет он на ухо и трётся пахом, проезжаясь твёрдой, жёсткой ширинкой джинс по чувствительному месту. И пусть у тебя там лёгкие трусы, штаны тонкие, но ты чувствуешь всё, словно обнажена, а ткань ещё прилегает, трётся, оставляя чувство незавершённости.       Ты хнычешь, потому что всё не так, ты возбуждена, лицо красное, хочется быстрее, больше, чем получать крупицы через одежду, а Хоби плотоядно улыбается, ускоряет движение пальцев по твоим штанам и смотрит на то, какие они мокрые, нюхает руку, прикрыв глаза, заставляя тебя ещё больше смутится. — Фу, ну Хосок. — Безумно вкусно пахнешь, — он трётся ширинкой ещё, имитирует сильные толчки, пока ты мечешься по кровати, стонешь громко, просишь больше, а он не даёт, лишь издевается и снова пальцами массирует клитор через штаны. — Я сейчас кончу. — Давай, прямо в одежде, — у Хосока горят глаза и вообще он весь окутан мужской атмосферой, горячей, от него даже пахнет безумно вкусно, а ты лишь шире раздвигаешь ноги, поднимаешь корпус, лишь бы ближе к его пальцам, быстрее к оргазму. Нужно больше Хосока, он бесстыже даёт лишь свои пальцы и это словно дать пару капель воды умирающему от жажды; он дразнит, лишь распаляет твоё тело, и вместо оргазма ты боишься, что всё тело взорвётся от неудовлетворённости и жажды Хосока. Ты хочешь касаться, греться о его кожу, пока щекой трёшься о простынь. Ты громкая, такое с тобой впервые, ведь раньше ты боялась стонать, а сейчас даже самой смотреть безумно приятно ощущать, как намокли штаны; его пальцы прямо там, у промежности, такие длинные и прямые, немного угловатые, мужские, слишком правильные для данной ситуации. Хватаешься обеими руками за его запястье, не останавливаешь, но кончаешь, выгибаясь, прижимая коленки друг другу, кусаешь нижнюю губу и содрогаешься всем телом, спазмы пронзают каждую мышцу, пока Хосок смотрит, облизывается и целует, продолжая трогать такой чувствительный клитор. — Извращенец. — Случайно получилось, — говорит он невинно, пожимает плечами, а ты надавливаешь на его плечи, заставляя лечь на спину, с восторгом гладишь ширинку, там ощущается вставший член, который так и хочется потрогать снова и смотреть, как Хосок будет сопротивляться своей чувствительности, но в дверь звонят, стучат настойчиво, снова звонят, словно пожар и убегать нужно, но молчат, просто не прекращают действовать на нервы.       Хосок стонет так жалобно, что ты аж сводишь брови на переносице в умилении и целуешь его в кончик носа. — Я сама открою, а ты… тоже сам справишься. — Не открывай, всё равно у тебя штаны мокрые. — Между ног не видно, — ты уже в коридоре ему кричишь, отмыкаешь дверь, открываешь все защёлки, думая, что могло привести такого нетерпеливого гостя. — Джин? Твою мать, да ты мне точно решил жизнь испортить! — разводишь руками, закатывая глаза. Твой брат – последний человек, которого ты могла ждать. Из комнаты слышится вздох наслаждения Хосока, который вызывает у тебя блаженную ухмылку и поднимает разом настроение. Быстро справился. — Я… мне некуда идти, этот адрес я узнал в офисе Юнги, мне сказали, что он здесь живёт, но я не думал, что здесь и ты… — Какого хрена ты здесь забыл? — голос Хосока хоть и хриплый, но грозный, резкий, он прижимает тебя спиной к своей груди и смотрит так, словно сейчас зарычит. Выглядит весьма мило с его растрёпанными волосами и мило вздёрнутым носом. — Юнги должен ответить за свой поступок, он меня украл, так что теперь пусть разбирается, после этого мне некуда идти, и… — Джин начал бойко, воинственно, видно, что речь он готовил долго, подбирал слова. Ты не можешь смотреть на такого разбитого брата, вспоминаешь себя, когда ушла из борделя, в голове не было ничего, никаких вариантов, куда податься и Джин сейчас такой же потерянный. — Заходи, нам в любом случае нужно поговорить, — втягиваешь его в квартиру, несмотря на сопротивление Хосока; ведёшь на кухню, усаживая за стол и принимаешься готовить чай, ведь поговорить стоит о многом, нормально выслушать друг друга. Ты конечно догадываешься, что все ответы на твои вопросы будут не самыми приятными, но всё равно ставишь две вкуснопахнущие кружки, внимательно смотря на дрожащего брата.       Он словно не здесь, будто плачет, но беззвучно, без слёз, такое состояние на грани истерики, он неживой вовсе; страшно, что такие люди именно в этот момент решаются на самоубийство. Ты знаешь брата, к счастью, он эгоист и подумает о суициде лишь в последнюю очередь. Хосок враждебно устроился позади тебя, скрестив на груди руки, он уставился злобным прищуром на твоего брата, готовый в любую секунду накинуться на него. — Чонгук сказал, что ты даже не заметил моей пропажи, — не знаешь с чего начать, на самом деле у тебя было очень много вопросов к брату, но как их сформулировать, чтобы не показать, как тебе больно от его слов и действий. — Да я знаю, я эгоист, думаю только о себе и сексе, не забочусь о других, это мне уже по голове хорошо дало, только вот я не знаю как исправить прошлое, за что начать извиняться в первую очередь и как, чтобы меня простили. Я искренне раскаиваюсь за каждый поступок, меня не научили останавливаться, не говорили что хорошо, а что плохо. — Понять, что ты подонок – это одно, а измениться – совсем другое, — отпиваешь чай, чтобы прочистить горло. — Ты говоришь «да, я эгоист» и даже не пытаешься хоть что-то изменить, если тебе комфортно с таким характером то уже никто не в силах на это повлиять, пока ты сам не захочешь, — ты тяжело вздыхаешь, понимаешь, что Джин на самом деле с детства таким был, он может измениться только для Чонгука, но даже это странно, что теперь ему некуда податься, когда Юнги его отпустил. — Я изменил Чонгуку, — Джин крутит кружку в руках, согревая ладони, смотрит на напиток, словно там прощение и все верные ответы. Даже Хосок садится рядом с тобой, заинтересовавшись. — Я был пьян, знаю, что это не оправдание, но я хотел забыться, а в борделе привык к сексу, он мне был нужен так сильно, что руки сами потянулись, в купе с алкоголем и тем, что к Хёнвону я привык, он постоянный клиент… — О Боже, с ним всё в порядке? — ты давишься чаем, чувствуя укол страха за этого милого розововолосого парня. — А ты откуда его знаешь? — в один голос говорят парни. Один настороженно, а другой с ревностью, но оба удивлены безумно. Ты лишь отмахиваешься, надеясь как-нибудь пропустить эту тему, но Джин не продолжает, Хосок сжимает кулаки, а его губы превращаются в тонкую линию. — Он… мой первый клиент, конечно я его запомнила, — возводишь руки к небу, пытаясь скрыть волнение, ты впервые напрямую заговорила о клиентах при Хосоке. На удивление Чон облегчённо вздыхает, заметно расслабляясь. — Надеюсь, Чонгук его застрелил, — искренне проговаривает Хоби и ловит два озлобленных взгляда. — Нет, он выгнал его, пожалел, даже меня пощадил, наказал не так сильно, как мог бы, потому что я верю, что он ещё любит меня, правда мне даже нечем оправдаться, чтобы вернуть его. — Приди, встань на колени, попроси прощения, да что угодно, Джин, ему слова не нужны, когда он увидит в глазах твоё раскаяние, — ты не успеваешь договорить, как уже видишь Хосока, отрицательно качающего головой. — Он изменил, разве теперь ему Чонгук поверит? Что он не сделает этого снова? Я бы не простил, — Джин на слова Хосока опускает голову и горько вздыхает. — Всё равно иди к нему, здесь тебе делать нечего, — ты встаёшь, забирая у него кружку с нетронутым чаем, теперь понимаешь, что этого парня заботит лишь Чонгук, он впервые так сильно влюбился, что даже про свою гордость и честь готов забыть, а на тебя всегда ему было всё равно. Сейчас он хотя бы не ненавидит тебя как раньше, это уже хорошо. — И ты выгоняешь? Я как бездомный пёс брожу, — горько он проговаривает. — Потому что твой дом – бордель, иди туда, — ты насильно его выталкиваешь, — тебе денег дать на такси? — Нет, у меня есть. — Ну вот и хорошо, — ты захлопываешь дверь прямо за его спиной, шумно выдыхая. Выгнать Джина, не принять его – самая сложная для тебя задача, потому что сердце сестры всё ещё любит, хочет защитить, но не от кого, он сам должен справиться, нужно быть гордой и не впускать каждый раз в сердце того, у кого этот орган может биться лишь для одного человека, и это явно не ты.

* * *

      Юнги нарушает все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, пока Чимин молча цепляется за ручку, зажмуривает глаза и всю дорогу до больницы молится доехать до больницы живым, хотя бы сохранив все части тела на своих местах. Юнги словно не видит и не слышит, он до боли сжимает руль, как сумасшедший гонит, не хочет верить в реальность и проглатывает чёртов ком в горле. — Мин Кесын, скажите мне о состоянии этого пациента, — у Юнги глаза огромные, руки дрожат, как и голос, сам он весь дёрганный, несобранный, такой потерянный ребёнок, который сильно боится. — Вы кем ему приходитесь? — за информационной стойкой сидит женщина без эмоций, ей всё равно, что Юнги сейчас разрыдается, плевать она хотела на этого пациента, поэтому нетороплива, избирательна и не собирается сообщать ничего парню. — Сын, я его сын, Мин Юнги. — Ваше имя мне ни о чём не говорит, вот, заполните анкету, — пропихивает она листочек, а парень даже своё имя еле вспомнил, кто он такой – не важно, главное, что с отцом, а здесь какие-то анкеты подсовывают, не дают даже увидеть.       Чимин видит, как трясутся руки у его парня, как он стеклянным взглядом проводит по буквам, но ничего не может написать, поэтому Пак подлетает, молча всё заполняет, изредка пытаясь растормошить Юнги и узнать мелочи вроде года рождения или группы крови, а потом отдаёт нервно женщине, которая всё это теперь вбивает в компьютер и молчит. — Вам в крыло В, кабинет девяносто один, — всё тем же противным тоном говорит женщина, Чимин злобно на неё смотрит и за руку тащит Юнги в крыло Би, озираясь по сторонам. Чем дальше они идут, тем меньше людей, всё пустынное и зловещее, пока они не проходят мимо таблички и Пак понимает, что они пришли, и лучше это была бы ошибка. — Морг? Чимин, почему здесь написано морг? Этого не может быть, он же был в реанимации, какой морг? — у Юнги истерика, он больше не может, просто бьёт стену с табличкой, словно она во всём виновата, не хочет верить, с ним такое никогда не могло произойти, только не сейчас, не здесь, когда всё было так хорошо, за что ему преподносить удар в миллиард раз больше? Он не хочет дышать, потому что каждый вдох отравлен ядом реальности, он не жалеет открывать глаза, потому что табличка с надписью никуда не делась. Самые яркие воспоминания не помогают, даже Чимин не помогает, никто не успокоит его сейчас, но и не нужно.       Чимин молча гладит широкую спину его сильного Юнги, парня, который выдерживал натиск Чонгука, с улыбкой говорил, что сотворит им хорошее будущее, брал на себя всю ответственность, а сейчас плачет, как маленький ребёнок, трясётся от рыданий, такой сильный, сдержанный Юнги.       Пак еле отдирает его от ни в чём не повинной стены, ведёт к двери, за которой сидит мужчина, его лицо непроницаемо, когда он слышит имя от Чимина, проверяет компьютер и идёт к холодильникам. Юнги закрывает лицо ладонями и падает коленями на пол, слёзы возвращаются, потому что всё ближе реальность, она разбивает. — Только что привезли, — говорит мужчина, и чтобы его услышать, Чимину приходится обойти Мина, потому что в этой больнице не отличаются вежливостью и вряд ли будут повторять. — Сердечный приступ, всё дело в нервах, трудной работе и возрасте, я думаю, орган просто не выдержал нагрузки. У него были ведь жалобы на боли в груди? — врач оглядывает Чимина, который смотрит на мужчину, которого никогда не видел, отца Юнги. У него лицо такое большое и строгое, но морщинки у краев губ от частых улыбок и даже у Пака застревает ком в горле. — Он.. я не… — Чимин не знает, что сказать. — Не жаловался, — хрипит сзади Юнги, откашливается, подходя ближе. Он кладёт руку на плечо Чимина, смотрит на мужчину, возводя к потолку глаза и пытаясь сморгнуть подступающие слёзы. — Врачи пытались его спасти, но возраст сделал своё дело, — врач возвращает тело в холодильник и идёт к столу. — Мин Юнги, распишитесь вот здесь, вам скажут, когда можно будет забрать тело, — доктор смотрит почему-то на Чимина, но Юнги обходит его, ставит свою подпись и почти выбегает из этого помещения с дурным запахом.       Его отец ещё вчера улыбался, говорил с ним по телефону и даже мечтал увидеть Чимина, а сегодня лежит и не двигается. Юнги тошно, он словно хочет вырвать все свои органы, он хочет бить всё от бессилия, потому что время не вернуть, борьба против него невозможна, это горько, так больно, что просто не вынести обычному человеку. — Не выдержал нагрузки, — горько проговаривает Юнги, смотря на Чимина. Пак этот дикий взгляд знает, так смотрят, когда нечего терять, а цель забивает любое оправдание. — Он как проклятый пытался спасти компанию, которую принялся уничтожать Чонгук, а я ничем ему не помог. — Я не знаю, как помочь в такие моменты, — Чимин подходит, обнимая парня, тот прячет голову в плече Чимина и плачет тихо, горько, цепляясь за майку парня, сжимая его в своих руках. Пак гладит спину Юнги, голову, ждёт, когда он выплеснет эмоции, тогда станет немного легче, проще, хоть боль и не уйдёт. — Я убью Чонгука, — слышится сквозь всхлипы. — Это уже пройденный урок, Юнги, это не кончится добром. — Мне в глаза ему нужно посмотреть, очень нужно, — Мин с красными глазами выглядит нездорово, на его лице всё ещё боль, но новая цель его отвлекла от горя, поэтому Чимин отпускает его, кивает, лишь прося денег на автобус.

* * *

      Юнги снова у борделя, опять проигравший, чертовски разбитый и подавленный. Почему все бегут сразу сюда, словно древнее зло затаилось в обычных стенах, никто не знает, но возвращается.       Юнги не останавливает охрана, его вообще ничего сейчас не остановит, пока в руке греет оружие, он просто идёт туда, где точно найдёт Чонгука, он знает, что тот никуда не уходил за весь день, который изрядно помотал Юнги, размазал ошмётками по стенам, заставляя заново собираться, чтобы сделать лишь одну вещь – застрелить чёртового ворона.       Дверь открывается с ноги, так эпичнее, больше шума создаёт. В груди у парня болит беспрерывно, а в голове лишь имя врага, оно же и цель, дуло направлено в голову, которую Чонгук отдирает от стола, смотрит неосознанным взглядом, что приходится подойти, чтобы встряхнуть его, взяв одной рукой за грудки. — Ты отца мне убил, — цедит сквозь зубы Юнги, а Чонгук смеётся, пьяным взглядом проводя по лицу парня. — Оу, полегче с обвинением, у меня алиби есть, — поднимает он обе руки, демонстрируя чистые ладони и валится обратно на стул, потому что Юнги отпускает его. — У него сердечный приступ от нагрузки случился, — парень не понимает, почему понижает голос, опуская оружие, а Чон начинает трезветь, уголки его губ опускаются, вовсе сжимаясь в линию. — Разве это я виноват, Юнги? Ты начал войну, напал на самое дорогое для меня, втянул отца, а сейчас обвиняешь меня? Юнги, я монстр, животное, но не такую победу над тобой хотел, — Чонгук несомненно пьян, но серьезный как никогда, у него взгляд сфокусирован на пошатывающемся парне, который может в любую секунду рухнуть, тоже не вынести всего, что свалилось на его плечи. — Нет, Чонгук, — Юнги поднимает голову с полными слёз глазами и всё же замахивается, бьёт пистолетом парня со всей силы, потом снова, ещё и ещё, а Чонгук отпихивает его от себя, не думая, что Мин снова налетит. Он подскакивает, получая удар в живот, пятится к стене, когда Юнги снова нападает, бьёт со всей силы, ничего не говорит, но стискивает зубы и скалится, рычит, размазывая по щекам слёзы. — Я к тебе пришёл, просил прекратить войну, но ты отказался! А теперь что? Я хоронить отца буду! Папу моего, — говорит Юнги, тихо оседая на пол, он валится, вытягивает ноги напротив Чонгука, который пытается отдышаться у стены. На него удары сыпались точечные, но болючие, глубокие, хотя терпимые. По сравнению с горькими словами Юнги, они ничто, Чонгук понимает, что этому парню сейчас в сотню раз больнее, поэтому встаёт, подходит к столу и протягивает бутылку спиртного белобрысому. — У меня тоже не самый лучший день, — хрипит он, заваливаясь рядом с Юнги. Смотрит на погром, понимая, что этот парень его по всем поверхностям протащил, размазал тонким слоем, а теперь душу выколупывает своим видом. — А ведь знаешь, у меня с самого начала были странные увлечения, поэтому я устроился на подработку сутенёром, — начинает зачем-то свой рассказ Чонгук, забирая из рук Юнги бутылку и делая смачный глоток. — Тебе хватит, — хмурится Мин, выхватывает бутылку и сам делает пару глотков. — Родители выгнали тогда меня из дома, со скандалом и думали, что я раскаюсь и приду обратно, а у меня вот теперь бордель, — грустно хмыкает Чонгук, — и нет родителей. — Что-то ты не очень умный, Чонгук, — Юнги смотрит на этого парня, не понимает, за какие заслуги он ему открылся, но видно, что черноволосому больно, горько думать о семье, он их ещё любит, это слышно по голосу. — Я хочу их снова увидеть, но боюсь, — Чон смотрит на потолок и часто моргает, — всю жизнь я считал себя сиротой, но помнил, что есть на свете мои мама и папа, что они хорошо кушают и крепко спять ночами.       Юнги от слова «папа» часто глотает слюну, лишь бы снова убрать чёртов ком в горле и заливает его алкоголем. Не получается себя сдержать, он моргает часто, а слёзы всё равно катятся. — Навести их, цени, пока они живы. Это я тебе по своему горкому опыту говорю, — Чонгук смотрит на парня и не верит, что это он только что сказал. Его ненавистный враг, кого в порошок Чон хотел растоптать, сейчас сидит поверженный и поддерживает глупого ворона. — Юнги, — слышится шёпот Чона в тишине, он смотрит на этого блондина, понимая, что сейчас они как инь и янь в этом разгромленном кабинете. — М? — парень поворачивает голову. — Мне очень жаль, — произносится искренне, печально, у самого Чонгука на глазах слёзы, потому что всё, что касается родителей, всегда самое трепетное, делает человека ранимым, каким бы бесчувственным монстром он ни был. — Я пришёл, чтобы тебя убить, — Юнги кивает на пистолет, забытый на полу, — а в итоге ты меня поддерживаешь, — смеётся через нос тихо Мин. — А ты моего Джина, сука, украл, — выдаёт смешок Чонгук, смотря, как Юнги допивает содержимое бутылки. — Ты от него отказался, между прочим. — Я передумал, — Чон вытягивает ноги, садится удобнее, чтобы было проще смотреть на Юнги. — Поможешь мне? — Мин зыркает на ворона, потому что только сейчас подумал об этом, а Чонгук лишь приподнимает брови в удивлении. — Компанию поднять обратно, один я не смогу, а ты борделем целым управляешь. — Ты меня просишь? Серьёзно? — смеётся слегка Чонгук. Он поднимается с пола, подаёт руку Юнги и хлопает его по плечу. — Хорошо. Никогда не был матерью Терезой, но тебе помогу, — Юнги не верит своим ушам, распахивая свои глаза на парня, он приоткрывает даже рот, который ему Чон с улыбкой захлопывает. — Только я буду иметь половину акций. — Всё понятно с тобой, хочешь стать совладельцем? — Нет, просто бордель умирает, он постепенно теряет свои деньги, и я как раз подумывал, во что вложить остатки моего детища, — Чонгук смотрит, как Мин уже перебирается к выходу, немного неумело огибая бумаги на полу. — Пожертвуешь борделем? — Тем, что от него осталось, ты ведь постарался, — Чонгук улыбается грустно. — Ушли лучшие работники, клиенты бегут как крысы с тонущего корабля, Намджун, сука, бросил, а всё из-за тебя. — Разве это я виноват, Чонгук? — повторяет его же слова Юнги и уходит, бросив последнее слово. После разговора немного легче, камень с души сошёл, но горечь и скорбь остались, но Мин теперь это выдержит, у него есть Чимин.