Ведь чудес не бывает

И вот сейчас, вроде бы, всё идёт хорошо. Каждое утро Марк улыбается при встрече с ней — и никогда не скажет себе, что это искренне — доводит до кабинета, так как расписание она упорно не может запомнить, на все его укоры о рассеянности отвечая тихим смешком. На уроках они сидят отдельно, но ничто не мешает коситься друг на друга с другого конца класса, мимолётным взглядом подмечая промахи своих одноклассников и тихо с этого хихикая. Одноклассники считают, что это неспроста, и она ему, по меньшей мере, симпатична. Марк считает, что им лучше сходить к чёрту. Огнева сама не замечает, как между строк своей бессмысленной болтовни про детство и всё в этом духе говорит ему важные вещи про своего отца. Во сколько он уходит, что позже стал появляться дома, что Норт и Дейла ходят мрачные, под домом останавливается непонятная машина с изображением летучей мыши — здесь она отпускает дурацкую шутку про Бэтмена, но Марк даже не изображает веселье. Слишком хорошо знакомо ему это крыло, и не хуже он представляет, как это может быть связано с Нортоном-старшим. Марк рассказывает об этом госпоже Мортиновой, как, впрочем, и о содержании почти всех бесед с Огневой — всякие мелочи, вроде случайно запомнившегося факта, что она кошек с трудом терпит, он опускает. На следующий день Огнева приходит с небольшим синяком на скуле. Она скрывает его пудрой и отшучивается: «С ногами не дружу, в косяк вписалась», — но Марк ей как-то не верит. Однажды ему довелось видеть, как Нортон-старший ударил какого-то мужчину в лицо. С размаху, так, что у того голова запрокинулась. И Марк как-то не сомневается, что с собственной не очень-то и любимой дочерью Огнев такое повторить сможет. Огнева раскалывается через день. Когда Марк делает шуточный взмах рукой, она дёргается, будто от удара. Марк лишь недобро смотрит и ничего не говорит. А вот она отводит взгляд куда-то в сторону, закусывает губу и мямлит, мямлит, м-я-м-л-и-т. Те же слова про косяк и свою неуклюжесть. Марк в ответ также кивает, как и в прошлый раз, но молчит. Снова. Такие девчонки всегда раскалываются просто под тяжёлым взглядом. Они вообще плохо могут хранить секреты — слишком искренние и открытые, тянет их со всем миром яркими эмоциями поделиться. И спустя несколько минут Василиса вскидывает голову, чтобы слёзы не побежали ручьём, потому что это вызовет много вопросов. Элитная гимназия, не элитная — сплетни везде те же. Марк понимает, что сейчас нужно воспользоваться моментом и как-то поддержать, потому что они же хорошо общаются. Он делает шаг и легко касается её плеча. Затем кладёт ладонь чуть выше тонкой ключицы, произносит самые банальные слова утешения и ложь, что всё хорошо будет. А она ведётся на это так легко. Как все простые девчонки.

***

— Понимаешь… я не хотела переезжать к отцу, — говорит она позже, когда они вместе сидят во дворике гимназии. Не на уроке, потому что, боже, кто в старших классах вообще ходит на физкультуру? Огнева одёргивает чуть поднявшуюся юбку, а Марк непроизвольно прослеживает её движение, и дальше по ноге, до тонкой голени, а лодыжку её, кажется, он двумя пальцами обхватит. — Я бы хотела остаться у тёти, — Марк мельком слышал про опекуншу, но лишняя информация не помешает, — год до восемнадцати потерпеть — не так много уже, но… не вышло. Она горько хмыкает и зябко кутается в тонкую кожанку. А Марк в голове прокручивает варианты, для чего же Нортону могла понадобиться так поздно и такая не такая дочь до такой степени, что он решил вывести её в свет. К слову, о свете. — Ты решила, с кем пойдёшь на бал в конце четверти? — Спрашивает Марк, внимательно глядя на неё. Всё-таки бывают вещи, которые ему действительно интересны. Ежегодный бал в конце первой четверти к этим вещам вполне относится, ибо там всё выглядит относительно элегантно или же по максимуму пытается таковым быть. Только старшие классы, только строгий дресскод и приятная музыка. Но основная цель мероприятия всё-таки не это всё, и даже не светские беседы — сплетни — с окружающими. Для «новеньких», да и для «стареньких» это как повод проявить себя, показать, насколько ты можешь выглядеть пафосно, статусно и красиво — так, как нужно во взрослом светском обществе, куда все потихоньку начинают вливаться, поддерживая репутацию своей семьи. — Не очень люблю бальные, — она пожимает плечами, — меня Драгоций приглашал, но как-то нет желания. Вот оно как. Интересно. Ясно. Понятно. Марк еле сдерживается, чтобы не брезгливо скривить лицо при одном лишь упоминании этого светлого имени. Одновременно он просчитывает, зачем же ему могла понадобиться Огнева. Влюбиться — явно не тот случай. Одной из немногих вещей, что объединяла Марка и Фэшиара, была патологическая неспособность кого-то полюбить искренне, так, как в любовных романах с счастливым концом. Привлечь хорошеньким личиком и фигурой — без проблем. В конце концов, они уже взрослые парни, и вполне знают, что им надо. Огнева же не была похожа на ту, что могла оказаться перед Драгоцием сначала в нижнем белье, а затем и нагой. Марка же такие угловатые и будто бы не утратившие детскость что в чертах лица, что в характере, не очень возбуждали. — Ясно, — он всё-так произносит это вслух. — Мне не очень, — короткое фырканье в ответ, — он вообще странный, если честно. — А я говорил, — вредно добавляет Марк, — но ты же меня никогда не слушаешь. Она лишь мимикой показывает, насколько эта фраза сидит у неё даже не в печёнках, а намного глубже. Марк коротко смеётся, про себя на секунду с лёгким страхом думая, что есть главное. Не влипнуть в эту ситуацию по-крупному, не привязаться, как верная собака к хозяину. Забегая вперёд: не получится. — Диана говорит, что он не такой плохой, на деле, — внезапно продолжает Огнева после затянувшейся паузы. За это время она успевает снова одёрнуть юбку, кинуть непонятно откуда взявшуюся шишку за забор школы, отследить взглядом место приземления, вздохнуть, выстучать пальцем какой-то мотив и закинуть ногу на ногу, чуть больше обнажив тонкую бледную лодыжку. Марк за это время продумывает, что нового может сказать Мортиновой на еженедельной встрече. А потом он снова отвлекается на эту чёртову ногу, что так бесстыдно, но так неосознанно выглядывает из-под подола. — Они давно общаются, — лениво цедит Марк, откидывая голову и прикрывая глаза. Под веками — яркие пятна. — Не доверял бы ей... в этом вопросе. Хотя, она не такая идиотка, как остальные. — Надо же, ты сказал что-то хорошее, — короткое фырканье. Марк не говорит вслух, что, вообще-то, действительно заслуги он признавать умеет, не настолько же тварь, в конце-то концов. Просто заслуг слишком мало. А где заслуги — там такая самооценка, что ничего и говорить не надо, сам уже свой труд на пьедестал вознёс и при жизни плиту памятную сделал. Они молчат, закрывая тему с Драгоцием, Фрезер и всей остальной этой сворой. Но в мозгах у Ляхтича словно звенит колокольчик — вот сейчас она говорит так, но тянется, чёрт возьми, тянется, потому что огненных всегда будет тянуть к огню, и от дружбы таким всегда нужен словно пожарище, чтобы ярко, пламенно и искренне. А Марк такого ей дать не сможет, да и не хочет, будем честны. Дружба вообще никогда не была его коньком.

***

В какой-то момент Ляхтичу хватило одного взгляда для понимания, что вот скоро его променяют так же, как он сам множество раз променивал других. Незаметно, тихо и без скандалов. Недавно ты стоишь рядом с ней, рассказываешь дурацкие истории, желчь в себе тщательно подавляешь, пусть иногда и прорывается слово резкое — натуру не убьёшь. А потом раз. Замечаешь её рядом с так недавно обсуждаемой Дианой, которая водит её по школе и подкармливает вкусными булочками. И, вроде бы, ничего страшного в начале не думаешь, потому что с тобой же она всё ещё общается, при встрече смеётся, «циничной заразой» называет. Просто в какой-то момент она начинает проводить больше времени с той компанией, про которую сама отзывалась так себе. Марк чувствует себя идиотом. Не подойдёшь же, не скажешь, что вот, не общайся с теми мальчиками, а то я с тобой дружить не буду (это даже дружбой не назовёшь, боже)? Но Ляхтич чувствует — это провал. Феерический и позорный. Хотя бы потому, что снова у них это нелепое противопоставление, фактически клановая война. Драгоций со своей компанией и Ляхтич со своей… свитой. Друзьями он никого считать пока не готов, хоть Резникова иногда и пытается вывести на искренний разговор. Но сложно вести душевную беседу, когда души у тебя нет, как он сам шутит, рассеянно отмахиваясь от её назойливых вопросов. Она улыбается, пытается делать вид, будто ей никак не обидно. Но контроль мимики всегда был её слабостью. И затем видишь эту чёртову рыжую рядом с Драгоцием. И не просто рядом — она стоит, над шутками его, без сомнения, идиотскими, смеётся, как смеялась над твоими. Своим звонким смехом, так, что вокруг рта морщинки появляются. Марк скрежещет зубами. Снова. В очередной грёбанный раз Драгоций появляется у него в жизни, чтобы ломать. Ляхтич осознаёт, насколько глупо испытывать такие эмоции — тем более, по отношению к кому — но с собой ничего поделать не может. Госпожа Мортинова иногда проговаривалась за бокалом вина, что, мол, Марк, таких как ты, всех таких умных и талантливых, губит характер. Даже не бутылка или наркотики. Сам себя сжираешь изнутри. Марк раньше смеялся злобно, с презрением в глазах и мыслями, что такого с ним никогда не случится. А сейчас уже чувствует какие-то странные чувства, которых у него никак не могло и не должно было быть. «Это лишь чёртова зависть, — выдыхает он сквозь зубы, — не более. И они этого не заслуживают». Марк не подходит к Василисе. Чёртова гордость не позволит ему подойти, пока она будет шагать по школьному коридору и завести беседу — тем более, что начинала говорить всегда она. Спустя неделю никто уже и не вспомнит, что эта рыженькая когда-то общалась с Ляхтичем — вот странно, да? — а не с улыбчивой и известной компанией Драгоция. Который смотрит на неё показательно-небрежно. Стремится то ли себе, то ли окружающим доказать, что ему безразлично на её глаза, улыбку и прочее. Ну не дурак ли? Марк несколько удивлён, что Огнева всё ещё поддерживает с ним какие-то отношения. В тот день, когда Дианы нет в школе, она всё тем же уверенным шагом подходит к Ляхтичу, становится рядом с ним на подоконник. И улыбается. Так, что Марку хочется ударить её по лицу, лишь бы никогда больше этого не видеть. — Как ты? — Солнечные блики отражаются в радужке. Цвет глаз становится ещё насыщеннее, словно кто-то прибавил на фото яркость. Она вся вообще словно с картинки, где неумелый ретушёр по максимуму сделал параметры «яркость» и «контраст». На носу — намётки веснушек. — Нормально, — он кривит губы, призывая все силы, чтобы было похоже на улыбку. Она не верит — Марк понимает это по взгляду. Но тут привычная бьющая в лоб честность ей изменяет, и Василиса молчит. Накручивает на палец прядь огненных волос и смотрит куда-то в бесконечное пространство школьных коридоров. Вокруг с выпученными глазами носится всякая мелюзга. В какой-то момент мальчик с разбега врезается в Ляхтича, после чего слышит резкое замечание, от которого испуганно шарахается в сторону. И даже не глядя в сторону Огневой, Марк чувствует, как на короткое мгновение на её лице проступает неодобрение. На детей же нельзя кричать. Но Марку, увы, как-то всё равно. Один раз можно. Что, дорогуша, с удивлением обнаруживаешь, что я являюсь именно той тварью, о которой тебе рассказывают друзья? — Слушай… — она на секунду мнётся, — ты не обижаешься... потому что с тобой меньше общаюсь? Сейчас? Как он говорил минуту назад? Забыла о привычной честности? С готовностью забирает свои слова назад, ибо можно вывести Огневу в приличное общество, но приличное общество в ней не появится никогда. Марк кривит губы в ухмылке. — Да мне всё равно как-то, — тянет он ядовито, по капле яд выплёскивая. А она дёргается, словно её только что по щеке ударил. Словно ожидала что-то другое услышать. — Ты же. Меня. Никогда. Не слушаешь, — отчётливо выделяет интонацией каждое слово, каждый раз надеясь принести боль, но так, чтобы это не было очевидно. А затем растягивает губы в, на этот раз, подобии на улыбку, — но я не в обиде. — Специально сейчас? — Слышит её шёпот, который практически набатом бьёт в висках, въедается в уши, мозг, так, что потом эту фразу Марк будет прокручивать в голове с её интонацией. — Я хотела бы общаться с вами, всеми, но вы — чёртовы идиоты, обиделись друг на друга непонятно из-за чего и превращаете всё в фарс! На последних словах почти срывается в крик. Господи. Малышка Огнева всерьёз так переживает. И Марк понимает, что нужно успокоить разбушевавшееся пламя прежде, чем пожар заметили окружающие. Пока не началось слишком много тихого перешёптывания, которым так легко пользоваться обычно и которое так бесит сейчас. Марк и не вспомнит, какие слова произносил тогда. Тихо, отчётливо, как с больным ребёнком, он говорил, что так бывает, люди могут не общаться хорошо, но это не повод пытаться всех подружить. Огнева что-то возмущалась, искренне спорила, а Ляхтич думал, насколько она ещё ребёнок. Больной ребёнок. Так как такую наивность и искренность не иначе как болезнью и не назовёшь. Но потом Огнева успокаивается и говорит слова, от которых — Марк не верил, что такое может быть — у него немного дёргается сердце: — И да, не злись... но я уже договорилась о вальсе… с Фэшем. Чёртовым. Мать. Его. Драгоцием. Которого она уже называет по имени. Марк спокойно говорит, что раз обещала — то конечно, и зачем он перед ней сейчас распинался, и без разницы, с кем она общается, лишь бы свести не пыталась. А внутри его словно дерут когтями. И Марк не знает — неприязнь это к Драгоцию или же что-то другое.