Ведь чудес не бывает

— Ты бы видел платье этой… Василисы, просто кошмар-р-р, — тихо хихикает Резникова, держась за его локоть, — в голове прямо поговорка про деревню и девушку. Марк скалится, отпускает ехидную остроту — но спустя секунду не сможет вспомнить, что сказал — и смотрит куда-то в шумно гомонящую толпу. Десяти- и одиннадцатиклассники. Девушки все при параде, расщедрившиеся на визажистов. Парни в строгих костюмах, которые вроде бы и нужно приучаться носить, но пока как-то не тянет. И отчаянные попытки всех закосить под солидных и пафосных дам и господ, как бывает только в те блаженные семнадцать лет. Норт-младший, многозначительно подмигивая, выразительным шёпотом сообщает о тайно запрятанной бутылке виски. Наверное, пронёс под пышной юбкой своей дамы, миловидной и немного стесняющейся девчонки с элегантным каре. Вообще, будь воля самого Норта, позвал бы Дейлу и не мучился — сестра всё-таки. Но их отец — как, опять же, поведал сам Норт — строго высказался против, указав на необходимость общаться с другими, и вообще, улучшить контакты с девушками. На последних словах Марк тихо фыркнул тогда. Ведь, господи, к Норту добровольно мало какая пойдёт, и будет права. Терпеть Огнева-младшего с его вечной привычкой льстить без меры — даже для Ляхтича это было перебором, даже — могла только вообще отъехавшая разумом мазохистка. — Вот, посмотри! — Вырывает Марка из муторных мыслей визг Маришки. — Ты должен это увидеть. И сейчас, кажется, впервые в жизни наступает такой момент, когда хочется сказать: «Извини, Мариш, но ебать ты конченая». Потому что насколько нужно быть слепой и тупой, чтобы не увидеть. Платье, само по себе, действительно не лучший вариант — Огнев не может расщедриться для неё на нормальные вещи? — но в сочетании с самой Огневой это просто… за гранью. Тонкая полупрозрачная ткань обтягивает плечи, в районе ключиц плавно начинает переходить из цвета слоновой кости в нежно-нежно-бирюзовый. Юбка пышная как раз так, что уже и к бальным можно отнести, но ещё можно спокойно двигаться, не боясь сбить ею окружающих. А самое главное — узор. Это то ли тюльпаны, то ли маки или ещё какие-то красные цветы, но они переплетаются, спутываются, оттягивая взгляды от самой Огневой. Но Марка не обманешь этим приёмом. Ведь выше всего этого вроде та же самая рыжая простодушная девчонка, а вроде и не она. Только выражение лица и нервно теребящая ткань платья рука — господи, угомонись с этой дурацкой привычкой — служат верным индикатором, что да, это именно Огнева. Только с высоко уложенной причёской и профессиональным макияжем. Из-за него она — наконец-то, чёрт — выглядит не как малолетка. Марк убеждает себя, что дело только в контрастах. Обычно не пользующаяся косметикой, теперь она выглядит… внезапно. Неожиданно. Ярко. И дело вовсе не в чёртовых рыжих волосах, выделяющихся под ослепительным светом прожекторов. И переводя взгляд на Маришку, Ляхтич фактически чувствует её искрящее раздражение. Ослепительно белая, хрустальная Резникова выглядит блекло на фоне этого взрыва красок. И, конечно же, её это бесит. Так, что она каблучками бы по чужому горлу потопталась, заставляя в собственной крови захлёбываться. Резникова не идиотка, но иногда её мания выглядеть потрясающе переходит границы. Марк усмехается коротко, неуловимо. И идёт через весь зал, уверенно пробиваясь к своей цели. А вблизи Огнева ещё прекрасней. Эта мысль проносится у него моментально, и Марка сразу словно током бьёт. Он же не мог такое подумать, это же какая-то ошибка в мыслительном коде. Перезагрузка разума. Перезагрузка. Марк дарит короткий кивок Драгоцию — скажи спасибо уже на этом, ублюдок — и смотрит на Огневу. Вблизи заметно, как она нервно сжимает тонкую ткань платья между пальцев. Но улыбается широко, пытаясь убедить окружающих — и себя — что всё в порядке, супер, здорово. А внутри у неё пожар. Марк в этом нисколько не сомневается, но испугаться этой уверенности не успевает. Ведь получает персональную улыбку. И — ему не кажется — будто чёртово сердце-предатель пропускает удар. Но за столько лет уже привык контролировать свои эмоции и выглядеть так, словно всё нормально. Поэтому он в ответ принимает дружеский вид, галантно берёт её руку в свою и невесомо прикасается губами к бледной ладони. И вид Драгоция, на краткий миг дёрнувшегося, будто его ударили наотмашь, приносит нереальное облегчение. — Прекрасно выглядишь, — говорит Ляхтич и усмехается, глядя, как тщетно её кавалер пытается загнать своих ревнивых демонов внутрь. Глупец. Неужели за все годы своей жизни так и не смог понять, что те, кто не способны вообще любить, но испытывают это чувство, всегда будут гореть изнутри? — Спасибо, — она издаёт короткий смешок, — неожиданно слышать. Невысказанное «от тебя» повисает в воздухе. А Марк скалится, обнажая идеально белые зубы, скалится, с-к-а-л-и-т-с-я. Пока не чувствует, как Маришка цепко впивается ему в локоть мёртвой хваткой и говорит, что уже можно заходить в зал. Она ничего не говорит, но исходящий от неё холод Ляхтич чувствует нутром. С её стороны тут двойная ревность: к Марку, потому что он отвешивает комплименты какой-то дурнушке, и к Фэшу, потому что… потому что. Подростковые влюблённости — далеко не всегда счастливые, знаете ли. Крест несчастливых чувств кто-то на себе должен нести. Все парами заходят в актовый зал, где пока ещё включены все прожекторы. Одна из особенностей — во время всего бала света практически нет, царит лёгкий полумрак, под которым молодые и юные творят глупости. Марк заранее усмехается, думая, какое впечатление это произведёт на Огневу. А после его настигает осознание, что вот, надо же, он интересуется её мнением не только когда ему выгодно. Вот так и начинается падение, Ляхтич. После пафосных речей, так традиционно открывающих бал, все становятся по позициям. Марк с Маришкой становятся практически по центру, чтобы все смотрели, любовались, пялились, съедая от зависти свои губы в кровь. У Марка — короткий курс бальных танцев и постоянное их повторение на приёмах, у Резниковой — несколько лет профессиональной хореографии, медали с международных чемпионатов и какой-то там статус. Отличный результат гарантируем. Рука на чужой талии. Чужая рука на плече. Рука в руку. И полнейшее понимание друг друга, потому что, да, можно вальсировать без доверия, только на технике и автоматизме, будет выходить даже потрясающе. Но если хотите подлинного искусства — добавьте немного сдержанных эмоций, но так, чтобы зрители могли почувствовать лишь их намёки. Все мысли перекладываются на навязчивое раз-два-три. Марк ведёт Маришу в танце, закручивая и проворачивая вокруг своей оси. Резникова — идеальная. Вот серьёзно. Ей можно простить даже самый главный позор, тот, за который Ляхтич высмеет любую, потому что нублятькактакможно — запасть на Фэшиара Драгоция. Который, к слову, танцует с Огневой прямо у них за спиной. И Марк скорее сдохнет, чем скажет это мысленно, а тем более вслух, но выглядят они красиво. И в том, как она смотрится с ним рядом, есть что-то до дрожи правильное и естественное, будто так было всегда и никогда не было как-то иначе. Ляхтич пытается представить на его месте кого-то другого себя и у него, чёрт, проблемы с воображением. Это накрывает внезапно, как цунами прибрежный городок. Осознание факта, что если сейчас не сделает что-то — что? — то она уйдёт. Не в прямом смысле. Начнёт отдаляться ещё быстрее, окончательно примкнёт к не той компании, а Марк останется один, утратив свой шанс. Елена презрительно подожмёт губы, разочаровавшись, а Астрагор промолчит, но потом как-то незаметно найдёт себе ученика подостойней. Марк представляет это, и холод пронзает по позвоночнику иглами. Резникова замечает это и тихо спрашивает во время очередного па, всё ли в порядке. Короткий кивок в ответ, ведь ей в это вникать не надо, во все эти недоразмолвки или что вообще у них происходит.

***

— Позволите пригласить Вас на танец, — говорит Марк, отвешивая короткий поклон, и сам не верит, что делает это серьёзно. Зовёт чёртову Огневу на чёртов вальс. И загривком чувствует двойной скрежет зубов: со стороны Драгоция и Маришки. Ну, перед одной он извинится — если потребуется — а второй пусть попереживает. Может, все свои нервные клетки испортит и умрёт. Ляхтич даже купит ему венок, красивый такой, с чёрной пафосной лентой. И да, Марка настолько захватывает продумывание похорон Драгоция, что он понимает ответ Огневой только по выражению её лица. Она нерешительно делает крошечный шаг, словно надеется, будто это — глупая шутка. Господь, Марк тоже хотел бы в это верить, но бессмысленно. У него в голове ещё щёлкает осознание, как может поступить Драгоций. Вот так мелочно, по-детски, как ему кажется «отомстить» за Огневу. Марк косится — и, чёрт возьми, не ошибается. Действительно видит Резникову рядом с ним. Губы искажаются в кривой усмешке, потому что нужда в извинениях отпадает. Звучат первые аккорды вальса. Ляхтич чувствует невесомое касание у себя на плече, маленькую, такую девчоночью ладонь в своей руке, и всё это его обжигает. Как пожар. Нет. Как святой костёр инквизиции, потому что он в своей жизни нагрешил достаточно. — Ты это специально? — Спрашивает она тихо, когда их лица оказываются близко. Ну, как близко — Огнева дышит ему чуть выше ключиц. — Нет, — врёт легко, зная, что выражение лица не меняется, — просто захотел пригласить на танец. Не запрещено. — Да даже было бы запрещено, — она смотрит непривычно серьёзно, — пригласил бы. Вместо ответа Марк проворачивает её вокруг своей оси. Давай сделаем вид, будто ты не говорила этого. Давай выглядеть так, словно происходящее абсолютно, блять, нормально. Будто в ушах цокот каблуков Огневой не отделяется от остального шума, будто нет за спиной никакого Драгоция, дышащего через раз от злости и — наверняка — непроизвольно сильнее сжимающего Маришкину руку в своей. Он и извиняется сквозь зубы каждый раз, а смотрит, чтобы себя по внезапно появившейся ране с маниакальным интересом бить, мол, как эти чувства работают, что за эмоции, неизвестная ошибка в коде. Марк прекрасно понимает: как бы Драгоций не силился делать вид, но он — такой же. Надломленный. Гордый до боли. С манией бить словами по людям и смотреть, что же получится. — Ты… лучше ведёшь, — выдыхает коротко ему на ухо, — чем Фэш. И только въевшееся в подкорку мозга чувство самоконтроля помогает Марку сохранить себя. Это не радость от победы над соперником. Не осознание своей классности — с самооценкой у Ляхтича всё давно ясно. Нет. Ликование. Что он умудрился удержать всё на волоске, вернуть свои шансы обратно, сравнять счёт — называйте это как хотите, но Марк умудрился всё не проебать. От понимания этого приятно колет в животе. Ляхтич улыбается теперь искренне, придерживая Огневу в последней поддержке. Она лёгкая, словно не настоящая, не от мира сего. Марк думает так на короткою секунду, а затем мысленно бьёт себя по щекам. Идиот. Это же рыжая и нескладная, угловатая, нелепая, выглядящая младше и не умеющая держаться с подобающим достоинством Огнева. Хватит искать в ней отсутствующее. Надо найти себе девушку, срочно, потому что такими темпами он скоро увидит что-то красивое в фонарном столбе. — Благодарю, — легкое прикосновение губами к её руке. Огнева смущается, а, значит, вывести её на разговор будет чуть проще. — Надо поговорить, — яростный громкий шёпот на ухо. Мать-твою-Драгоций. Они выходят из зала с убийственной серьёзностью. Будто им четырнадцать лет, и они не поделили девочку на дискотеке. Хотя, у них что-то подобное и есть. Они останавливаются за вторым поворотом и молча смотрят друг на друга несколько секунд. Оба — с захлёстывающей неприязнью. — Зачем тебе Василиса? — Спрашивает, наконец, Драгоций, когда Марк уже успевает налюбоваться на его превратившиеся в хаос волосы — стоп, они и не выходили из этого состояния — и успевает заскучать. — Затем же, что и тебе, — скалится Ляхтич. Лучшая защита — это нападение. И что ты мне скажешь теперь? — Пф, она не в твоём вкусе. — Будто ты в неё влюблён, — ехидно ухмыляется в ответ, но… чёрт. Ч-ё-рт. Марк реально идиот, которого пора списывать со счетов, потому что он умудрился проморгать новое слабое место конкурента. Пусть он и будет сейчас рассказывать, что вообще ничего не чувствует.

***

Глаза его темнеют, как море в шторм, к лицу приливает кровь. Господи. Драгоций же ещё такой мальчик, что смешно становится, едва посмотришь. Напряжённо дышит, пытаясь удержать остатки самоконтроля. Тщетно. Бессмысленно. В искусстве провокаций и, тем более, защиты от них, ему с Ляхтичем никогда не сравняться. Марк уклоняется от замаха легко, сохраняя на лице привычную гримасу холодного презрения. Драгоций сопит, как загнанная псина, бешенный пёс. Но только таких собак пристреливают — не знал? Напрягается мысленно, готовясь к повторной попытке удара. Фэшиар — упорная дрянь, прицепился похуже клеща. Взял себе в голову, будто на его — кто сказал — драгоценную Огневу кто-то претендует. А Марк и рад бы ответить, что забирай ты уже своё солнышко, и идите прямым курсом в светлое будущее, только на глаза не показывайтесь. Но как бы ему Огнева ещё, к сожалению к счастью нужна. Так что, потеснись, мальчик, и не мешай старшим. И вроде как всё может перерасти в подобие драки, а, значит, с последующим разбирательством, во время которого легче лёгкого было бы перевести стрелки на Драгоция, у которого слишком горячий разум для этого, но нет. Чёртовой Резниковой изменяет привычная интуиция. Она появляется в своём белом платье как раз в тот момент, когда Фэш резко подаётся вперёд, выбрасывая кулак. Лицо Маришки искажается в некрасивой гримасе — смесь презрения, надменности и… тревоги? Конечно. Тут же рядом Драгоций. Марк слышит их ссору как сквозь вату, не пытаясь даже вслушаться. Одно и то же. Что они идиоты, пытающиеся сорвать всем мероприятие, что Резникова — истеричка, лезущая не в своё дело, и далее по списку. Детский сад, ясельная группа. Ляхтич сжимает ладони в кулак, впиваясь короткими ногтями в кожу, чтобы хоть как-то проснуться. Его накрывает ощущение нереальности окружающего. Словно в объёмном кинотеатре, где прокручивают очередной фильм про школьные мелодрамы. Фэш пытается взглядом выжечь в нём дыру. Идиот. Марк лениво скалится, чтобы поддразнить это создание. Маришка вцепляется в ладонь жёстко, непривычной для неё стальной хваткой, пытается увести, твердит что-то про низость разборок с такими. Марку без разницы. Он решает на короткий момент отдать себя под контроль Резниковой, которая, наверное, не попытается его убить в тёмном углу. Она слишком умная, чтобы делать это своими руками. — Зря Василиса ещё думает, будто в тебе есть человеческое!.. — слышит в спину хриплый окрик Драгоция. И дело даже не, блять, в нём. С головой накатывает ощущение дешёвого фарса, и Марку хочется запрокинуть голову, выразительно материться так, чтобы стены сотрясались. Он никогда бы не поверил, что с одной фразы — одного слова — может настолько унести сознание. Ч-е-л-о-в-е-ч-е-с-к-о-е. Марк рад бы забыть, что это может к нему относиться. Потому что люди — мрази, которые сначала рассказывают тебе про вечные ценности и доброту, чтобы потом им самим удобнее бить было. Отец говорил ему не поддаваться на это. Быть сильным. Жёстким. Уверенным в себе и добивающимся цели. И Марк ему поверил. На свою голову. О том, что даже своей семье доверять не стоит, Фалькор как-то не уточнял, пришлось на личном опыте убедиться. Ублюдок. Он рад бы ненавидеть отца больше всех, но нет. Эта привязанность за столько лет въелась — не отдерёшь. Страшнее, чем собственное тщеславие, гордыня — болезненная попытка равняться и стать лучше того, кого уже много лет не существует. Вьетнамские флэшбеки просто. Марк мысленно отпускает миллионы шуток о детской травме, «мам, я не мудак, всё родом из детства», но самому уже не смешно. Он не помнит, на каком моменте понесло в дебри психоанализа. Когда встретил Норта. Когда в руке оказалась ополовиненная бутылка виски. Когда начал пить с горла, как малолетка, смаргивая выступившие слёзы и ощущая, как тепло разливается от глотки и ниже. Когда контроль окончательно помахал на прощание. Когда он окончательно начал теряться в своих ощущениях. Когда едва не пошёл выяснять отношения. Но Марк начинает осознавать себя целиком, когда сидит на жёстком диване в мрачной школьной подсобке, а рядом белым призраком невесты стоит Резникова. Она смотрит холодно, и от одного её взгляда по спине даже у Марка-я-всегда-уверен-Ляхтича по спине мурашки. Воздух искрит холодным льдом раздражения. — Кошмар-р, — произносит Резникова, заметив слабое движение Марка, — и это Маркус, всегда идеален. Пьян, как последний ремесленник. И хочется резко сказать банальные фразы: ничего не понимаешь, не лезь не в своё дело и прочее. Но понимает, что здесь он оказался именно благодаря её помощи. Могла бы бросить там, на паркете коридора. В следующую секунду — другая мысль. Не бросила бы, ведь они — в одной команде. Удар по репутации одного — удар по всем. Своеобразная круговая порука. — Спасибо, — хрипло выдыхает Марк, не чувствуя благодарности. Резникова улыбается уголком рта, и Марк видит, насколько этот жест слизан у Мортиновой. Маришка никогда не опустится, чтобы напрямую копировать кого-то, но мелкие детали вполне может и утащить в свой образ. — Из-за Фэша?.. — Спрашивает она встревоженно. Марк морщится. — Господи, конечно нет. Тишина бьёт по мозгам, и так растекающимся в черепной коробке, будто мерзкое желе, обожаемое госпожой Мортиновой. У неё эта слабость смотрится нелепо — высокомерная и холодная женщина, холёная — и готовая отсутствующую душу продать за хороший желейный десерт. Все мы не без слабых мест. У Марка же слабое место открылось внезапно, будто гнойник. Огнева. И каждый звук словно ожог под рёбрами. Марк не знает, от виски ли это или же такая реакция теперь будет постоянно. Не хочется ввязываться в это, разбираться, путаться ещё больше. Всё и так идёт немного совсем не по плану, а их взаимоотношения с рыжей выходят за привычную систему координат. Резникова рядом тяжело вздыхает. Возможно, ждёт, что Марка сейчас пробьёт на пьяную честность. Но зря. Самоконтроль уверенно приходит на привычное место, а пафос снова начинает играть главную роль. Марк небрежным жестом оправляет волосы, практически не морщится, когда голову чуть ведёт. Встаёт спокойно, подходит к мутному зеркалу, оправляя свой не слишком-то и испорченный вид. Всё это в абсолютной тишине. Марк раздражённо — уже — думает о главной своей проблеме. Как исправить проблемы, которые создал, пытаясь решить другие проблемы. Наверное, Драгоций уже наябедничал, как нехороший Ляхтич пытался всё, как обычно, испортить. Мотивы посторонние придумал, часть своих беззастенчиво присвоил — Марк в нём нисколько не сомневается. Обидчивый маленький мальчик. Марк называет его так мысленно, каждое слово на языке смакуя. Но как-то упускает из вида тот факт, что сам он абсолютно такой же.