Ведь чудес не бывает

При кашле сухое горло отдаёт неприятной резью. Марк хрипло прокашливается, потом отмечает в голове — для профилактики принять лекарства. Возможно, это так отдал вчерашний алкоголь, но лучше перестраховаться. Очевидно же, что сморкающийся человек не сможет произвести хорошее впечатление. Марк выходит из спальни (по собственным ощущениям — выползает), лениво зевает. Сегодня один из немногих воскресных дней, когда ему никуда не нужно спешить. Солнце слепит, отражаясь в вымытых до идеальности окнах. После короткого спуска по лестнице, Ляхтич оказывается в гостиной. И везде — белое, светло-серое, ослепительное. Марку всегда казался ироничным ангельски-светлый дизайн квартиры. С кухни доносится запах свежей выпечки и каких-то пряностей. Если прислушаться, то самого человеческого движения не слышно, только тихий стук поварёшки. У плиты стоит Микка, с непривычным хвостиком коротких пепельных волос. Она двигается легко, словно порхает от шкафчика к плите, к столешнице и так по кругу. На Микке рубашка в клетку — светло-голубую — и лёгкая юбка чуть ниже колен. Марку всегда говорили о невесомости его походки, но они явно не слышали Микку, которая даже на каблуках с жёсткими набойками умудрялась ходить мягко. Ещё когда она не сменила их на туфли с плоской подошвой. Ещё когда она блистала вместе с Фалькором Ляхтичем на светских раутах. Так, блять. Марк коротко встряхивает волосами, сжимает до боли челюсти. Это та тема, которую из себя не выгонишь, и трогаешь постоянно. Отдельный вид мазохизма. — Доброе утро, — тихий голос матери вырывает из чёртовой трясины. Марк подходит, кладёт руки на тонкую талию, к себе прижимая. Единственный человек, перед которым не стыдно даже за самый свой жуткий провал. Но про Огневу она, конечно же, не в курсе. — Доброе, — Микка словно ничего не весит, не ощущается, когда её на руках поднимаешь, что ноги в воздухе болтаются. Она смеётся, кричит в показном испуге, чтобы он не поднимал тяжести, поставил на место и не трогал больше руками, но Марк знает — она дорожит каждым таким моментом. Ляхтич не унаследовал — а если и да, то загубил к чёрту ещё в детстве — её чуткость и умение радоваться чужим радостям. Но Марк не считает её идеалом, хоть немного приближённой к нему. Микка — нежная, хрупкая, переживающая, и это её когда-то почти убило. Марк непроизвольно смотрит на край грубого шрама, выглядывающего из-под задравшегося рукава. И на секунду появляется мысль, которой никогда раньше не было: как можно было до такой степени любить отца. Жестокого, резкого, хитрого, иногда буквально уничтожающего своими резкими словами — особенно близких — и абсолютно точно, Марк уверен в этом на сто процентов, её не любившего. Нельзя, невозможно любить таких людей, как Фалькор и Марк, но Микка пыталась. Возможно, всей душой. Правда, к чему это привело? — Ты весь день сегодня дома? — Интересуется Марк хриплым со сна — и похмелья — голосом. — Да, — ставит на стол тарелку с тонкими, будто кружевными блинами. Рядом оказывается блюдце с вареньем. Марк, если честно, не фанат сладкого, поэтому большую часть оставляет нетронутой. Микка улыбается. И люди не раз говорили, насколько сильно отличаются улыбки её и сына. — Ты тоже весь день дома? — Возможно, — он пожимает плечами. Настроение после вчерашнего на уровне: сидеть дома, смотреть сериалы и объедаться. Дело даже не в физическом состоянии. Презрение к самому себе. Вечный бич, который обычно помогает становиться лучше, но иногда — как сейчас — так некстати. Марк вытаскивает из шкафчика аспирин и закидывает его в рот, запивая водой из стакана. Микка молчит и старается смотреть в сторону, но её разочарование остро чувствуется. Она боится за него. Что он сопьётся в столь раннем возрасте — хоть и знает, что семнадцатилетних в их круге уже никто не называет детьми — что доведёт себя до грани. Повторит путь отца, на которого так похож. Был. А также есть и будет. Приклеившееся намертво клеймо сына того Ляхтича так просто не вытравишь, к сожалению или к счастью. Марк сжимает стакан, и края больно впиваются в ладонь. Эти чёртовы флэшбеки никогда не отпустят, хоть ты и думаешь, что сильнее их. Здесь нужна помощь врача, на которого никогда нет времени и, честно, желания. Ведь есть же пафос в том, чтобы одолеть внутренних демонов самостоятельно. И Марк даже не думает о невозможности этого. Они редко когда проводят дни так, как обычные семьи: смотрят фильмы, завтракают-обедают-ужинают вместе, ходят гулять. Марк и не вспомнит, как давно сидел рядом с матерью на диване — светло-бежевом — и обсуждал просмотренное кино. Они всегда были и будут людьми достаточно разными, так получилось. Не сказать, что от этого Марк испытывал какую-то грусть. «Странно, но если ее кто-то обидит, я убью этого человека. Однозначно. И в то же время, я могу назвать сотню людей, которых я люблю больше, чем ее». Только каждый раз мысленно убирает последнее предложение — никого он не любит, к чертям это сомнительное счастье. Горло дерёт сильней с каждым часом. Микка колдует над какими-то травами и делает настой. Марк пьёт крошечными глотками, весь день, который они проводят как типичные мать и сын: смотрят фильм, выбранный наугад. Иронично, что дома — если можно называть таковым место, где только ночуешь — лежат в основном драмы. Но сюжет фильма вообще не задерживается в сознании, если честно. Марк ненавидит многое, но такие дни — особенно. Когда всё расплывается, невозможно вспомнить отдельные детали, только общее впечатление, а голову слегка ведёт. И от простого похмелья — давно прошедшего — так уносить не может. Явно же что-то не так. В горле першит. Марк закидывается ещё таблетками и пьёт этот чай до тех пор, пока не чувствует, как он буквально через нос льётся. Надежда на то, что всё обойдётся, и болезнь не собьёт с ног. Будет глупо слечь впервые за несколько лет. Надейся.

***

На следующий день всё начинается с Огневой. Точнее, полнейшего игнорирования с её стороны. Марк встречается с рыжей — так до конца и не отучился так её называть — в коридоре перед уроками, на уроках, на переменах, даже в самых отдалённых углах гимназии. Они видятся около десяти раз — нет, конечно же, Марк не считал. Но Огнева смотрит всегда куда-то в сторону. Уходит от конфликта. Ничего нового. Просто сливается, как конченая малолетка, которой, впрочем, и является. Марк немного сбит с толку. Наверное, он даже ошарашен. Скорее всего, он просто в ступоре. Да блядь, Огнева просто ведёт себя нелогично даже по своему характеру. Марк не считает себя классным психологом, но в её характере любой идиот разобраться сможет. Был расчёт, что она устроит скандал. Наорёт так, что стёкла разлетятся на мельчайшие осколки. Случится типичная истерика. Холодное молчание, которым постоянно пользуется сам Марк, как-то не ожидалось. Чёрт. Он боится признаться себе в этом, но, кажется, бьют его же оружием. Просто б-р-а-в-о. Малышка Огнева не настолько пустоголовая. Приходит чёртова рыжая — и события снова превращаются в дешёвую драму. Это уже константа, постоянная — пора бы и запомнить. Марк хочет поступить как обычно. Подойти, просто встать рядом, посмотреть коронным взглядом ну-давай-попробуй-мне-доказать, а дальше видеть очередное унижение перед ним. Господь, как же привычно. Как же скучно. Поэтому с Огневой так легко не бывает, она же в ответ на такое лишь задерёт подбородок выше и ответит взглядом так, что ощутишь себя на костре инквизиции. И, чёрт, до сих пор непонятно — как в одном человеке сочетается детская стеснительность и взрослая гордость? Марк становится вместе с Огневой на один подоконник, когда компания во главе с Драгоцием расходится по своим делам. Спрашивает про её дела. Что нового. Ну да, ещё и не может обойтись без привычного яда, едва вспоминает про искажённое злобой лицо Драгоция. Спрашивает, как же там поживает ненаглядный мальчик. Марк произносит это небрежно, будто бы мимоходом. Ответ не имеет значения. Частично да — ему плевать, что там с Драгоцием. Хоть он сдох в подворотне — идеальный вариант — но ответ Огневой интересен. Эта девчонка не умеет скрывать эмоции, так что легко понять, как она относится к кудряшке. Огнева вспыхивает, словно огонь от бензина. Краснеет пятнами и непроизвольно сжимает кулаки. Морщит лоб. Все жесты — детские, смешные, такие до боли искренние, что пробирает до дрожи. Возникает жалость к человеку, который так и не может понять, что искренность в этом мире никому не сдалась к чёрту. В расширившихся от эмоций зрачках отражается весь мир. И сейчас мир — это Ляхтич. Боже, как льстит самооценке. — Ты ведёшь себя, как идиот, — произносит она тихо. Марк прекрасно слышит — спасибо природе за чуткий слух — но испытывает особое удовольствие, когда просит её повторить. Приятно, когда ты управляешь ситуацией. Это высшая точка наслаждения. — Мне столько рассказали, поверить не могу, что тебя считала хорошим человеком! — Кричит Василиса хрипло. Вот стоило только сказать, как всё идёт хорошо. Чёртова Огнева. Снова сбой в привычном коде событий. Рот её искажается в горькой пародии на ухмылку. Щёки воинственно пылают. Но плевать Марк хотел на весь её внешний вид, ведь в голове одна фраза женским истеричным голосом: «Хорошим человеком!..» Блядь, будто кто-то тебя просил считать меня таким. Потрясающая черта — строить о ком-то завышенные ожидания, чтобы потом удивляться, почему человек им не соответствует. — А ты когда-нибудь перестанешь так прислушиваться к другим? — Спрашивает Марк желчно. Яд срочно необходимо выплеснуть наружу, иначе случится банальный передоз. Выест изнутри собственное ехидство. А в ответ Огнева просто моргает, так замёрзший и несчастный котёнок. Широко распахивает глаза, которые блестят понятно-от-чего. Марк испытывает острое желаний уйти и не слушать всего, что она скажет. И так понятно — ни до чего оригинального она додуматься не в состоянии. Всё как всегда. Те же слова про порядочность, но Марк сейчас действительно не может понять, что же такого она углядела в его поведении. Да, пригласить её на танец — частично провокация. Но мы же с тобой друзья — нет? Или кто-то здесь уже начал ставить свои симпатии выше своих же обещаний? Как глупо и предсказуемо. Неравнодушие — не преимущество. Марк убеждается в этом снова, когда буквально через несколько минут Огнева осознаёт глупость своего порыва и пытается уже вести нормальный диалог. Ну, насколько она умеет это делать. И в очередной раз — сотый, тысячный? — Огнева ведётся, пусть и относится уже без такого доверия, оставляя тонкую нить их взаимоотношений натянутой. Плевать. Главное — повелась. И Марк, глядя в зеркальное отражение в школьном туалете, не сдерживает победной улыбки. Вот только дело лишь в том, что рыжая — дочь Нортона? Н-е-т.

***

А через час после их «конфликта» — сочетания манипуляции и наивности — Марк чувствует, как горло рвёт кашлем. Хрипло. Долго. И так, что говорить практически невозможно, только отрывисто и с мерзким свистом вдыхать воздух. Это настолько больно, что он чуть ли не впервые за время учёбы идёт в медпункт. Там дают справку и отпускают домой, сказав обязательно — слышите, Ляхтич? — вызвать врача. Господи, будто без ваших слов я бы этого не сделал. Марк сжимает зубы и вежливо соглашается. В горле — ком. Приехавший врач с мерзким визгом расстёгивает молнию сумки с медицинским крестом на боку. Ляхтич непроизвольно морщится. С точно таким же звуком точно такая же сумка открывалась, когда на кухне сидела истерично воющая Микка и зажимала рот руками, потому что кричать было нельзя. Марк напрягает челюсть — и фактически слышит, как начинает крошиться зубная эмаль — едва холод стетоскопа опаляет голую грудь. — Высуньте язык, — лицо у господина Рубиуса сосредоточенное и бесконечно уставшее. Словно он заебался не то что до того, как стал работать — а едва родился. Ляхтич чувствует себя псиной, когда дышит, вытащив наружу светло-розовый язык. В очередной раз. Врач с тем же усталым видом снимает стетоскоп, жестом показывает, что футболку можно опустить. Тяжело вздыхает. Молчит несколько секунд. Марка начинает раздражать такая медлительность и якобы обстоятельность, но повод слишком мелочен, чтобы действительно конфликтовать. Не тот человек. — Обычная простуда… — бубнит Рубиус, что-то записывая на листке, вырванном из своего блокнота, — конечно, лучше пару дней полежать дома. Марк морщится и собирается сказать, что у него элементарно нет времени. Несерьёзно, чтобы пропускать приёмы. Мортинова не поймёт. — …но, в вашем случае, могу просто выписать антибиотики, — на листке появляются неразборчивые надписи. Рубиус несколько раз повторяет названия, а Марк радуется, что никогда на память не жаловался. Надо будет заказать доставку, ну или потратить время на прогулку до соседнего дома. Хоть узнать нормально, что на улице происходит. Едва дверь за доктором захлопывается, Марк снова начинает кашлять. Хрип мерзко скрежещет, будто несмазанная шестерня. Становится смешно от такого сравнения, ведь сразу вспоминается сегодняшняя фраза. — Считает человеком, — мрачно хмыкает Марк, вспоминая, как Огнева крикнула это в порыве своей очередной истерики. И одновременно с этой мыслью в груди словно ворочается какой-то ком. Марк откашливается и заваривает себе чай. Умнейшему человеку даже в голову не приходит связать Огневу, ссоры и кашель в единый клубок. А зря.