Ведь чудес не бывает

Первые дни после всё идёт относительно спокойно. Марк здоровается с Василисой, перекидывается ничего не значащими фразами. Та улыбается, но проводит время со своей новой компанией. Самая вменяемая там — непонятно как затесавшаяся Фрезер. Огнева смеётся, обнажая белые ровные зубы, а Марк ловит взгляд Драгоция, словно приклеившийся понятно-к-кому. Да ты пропал, парень. Резникова будет вне себя, когда поймёт этот факт — а поймёт она его обязательно, в наблюдательности не откажешь. Словом, всё идёт тихо и мирно, но Марк нутром чует — скоро случится страшное, неизвестное и меняющее. Интуиция не подводит. — Прости, но… лучше нам прекратить общаться, — Огнева смущённо отводит глаза, когда произносит эту клишированную фразу. Марк недоумённо вскидывает бровь. Вот сейчас серьёзно. Смотрит пристально на то, как Огнева мнётся, не зная, как подобрать слова, ведь врать она не умеет, да и не пойдёт наперекор своей честности. Это так смешно. С трудом удаётся сдержать тихий смешок, срывающийся с губ. — Ещё недавно тебя не смущало, — флегматично интересуется Ляхтич, лениво потягиваясь. Он уже успевает заметить Драгоция, пристальным, выедающим взглядом наблюдающим за их разговором. Как бы это было очевидно. Бедный мальчик решил убрать конкурента. Слишком хитро для такого «ангелочка» — вышел из образа. Драгоций замечает чужой взгляд, но пытается делать вид, будто не при делах. — Накопилось, — наконец, говорит Огнева, — всё время, пока общались, было какое-то… напряжение, что ли? Я так не могу больше. Извини, — и давит милую улыбку. Напряжение, блядь. Ты сейчас серьёзно. Марк хочет с размаху приложиться головой об стену, так как такую феерическую глупость он терпеть не планировал. И вроде бы как оно и к лучшему, что так и не сумела понять, как ею пользовались, но ощущение такой наивности просто глушит наповал. И ведь Драгоций не мог ей об этом не сказать — упустить такую благодатную тему — значит, она не поверила его словам. Марку смешно, что Огнева приходит рвать контакты, потому что так посоветовал Драгоций, но полностью не может поверить его речам о лживости и тому. Слишком абсурдная ситуация. И ведь интересно, какого же ответа она ждёт. — Окей, — Ляхтич иронично вскидывает бровь, — если передумаешь — дай знак, хорошо? Можешь передать через своих товарищей. Честно — не хочется даже слушать её нелепые оправдания и всё в этом духе. Внезапно — она и не произносит. Огнева впервые в жизни затыкает свой рот и ведёт себя паинькой. Просто погладить по голове и дать косточку в знак похвалы. Марк думает, что потом она осознает. Вернётся. Одумается. Милым девочкам так терять друзей нехорошо, неудобно, даже как-то вне образа. Ляхтич просчитывает шаги таких паинек наперёд, вот только Огнева снова — ходячий баг. Вторая особа женского пола — первая, конечно же, Мортинова — из-за которой Марк немного мучился. Пусть он этого и не признавал, не признает и вообще пошлёт к чёрту такие мысли. Факт остаётся фактом. Огнева опять станцевала на могиле его убеждений.

***

Самоконтроль сейчас — чёртовы кандалы. Марк даже заорать во весь голос не может, так, чтобы отпустило, вместе с криком вся боль и недосказанность вылетела. Он просто откидывается на стену, до боли впиваясь ногтями в ладони. В горле — ком. Каждый вдох — испытание. Марк заебался проходить этот квест, где нет ни входа, ни выхода. Одни тернии, тернии, тернии. Задаёшь себе простой вопрос, на который ответ должен быть односложный, а уходишь в омут. Ты сам себе врёшь, Ляхтич, и что хочешь взамен? Чтобы кто-то — хотя лучше сдохнешь, чем примешь чужой совет — рассказал тебе, как жить, когда от двух людей вместе тебя изнутри дерёт? И знает же: ему, вообще-то, должно быть всё равно, с кем там Огнева ходит под ручку, зажимается в коридорах, даже — фу, блять — обменивается слюнями при поцелуе. Поэтому Ляхтича и ломает сейчас от неправильности происходящего. Главная цель же выполнена, они даже ещё общаются, пусть и не как планировалось. Да, в одном не ошибся — Огнева таки решила возобновить отношения, снизошла. Даже новости он узнаёт, госпожа Мортинова гордится, всё супер-здорово-великолепно. Иногда Марку удаётся долгое время сохранять спокойствие. Убедиться в нормальности себя и окружающей реальности. Но всё ровно до того момента, пока на глаза не попадается это. Они стоят рядом и смотрят так, что сердечки из глаз лишь чудом не вылетают. Идут рядом, а Огнева смеётся над его дурацкой — без сомнения — шуткой. Кто-то оставляет комментарий под их совместной фоткой, банальный такой: «ой, вы такие котики». Марку совершенно наплевать, он не отслеживает их специально, не ловит взглядом — просто всё выходит как-то само. Будто специально мельтешат. Но Ляхтич не настолько ещё спятил и пока не находит конспирологические теории. Иногда кажется, что до этого осталось полшага. Марк уверен — он сделает его с привычной надменностью. Убедит людей и, в первую очередь, себя — так и задумано. Не ошибка, не промах, не какой-то там косяк. Всё под контролем, дамы и господа. Не под контролем оказывается только кровавый кашель. Впервые Марк замечает россыпь маленьких красных пятнышек на рукаве где-то во время первого урока. Морщится — слава богу, не особо видно. На перемене Ляхтич заходит в школьный туалет и начинает задыхаться. Вот просто сразу же как обручем лёгкие перехватывает и дерёт словно наждачкой. Один пятиклассник испуганно шарахается в сторону, спотыкается в дверях. Одного мимолётного взгляда в зеркало хватает, чтобы его понять — безумный взгляд, лицо ещё бледней, чем обычно — куда — и бурые потёки на ладони, которой зажимал рот. Отнимает руку от челюсти — и, чёрт, его почти выворачивает на серый кафель. Тяжёлый металлический запах повисает в воздухе. Пусть крови и немного, но, блядь, в привычной реальности Марка люди не выплёвывают её из своей гортани. Первое правило: не паниковать. Статус: провалено. Просто потрясающе. Ляхтич рефлекторно протирает губы платком, пустым взглядом глядя на расплывшиеся пятна. Одно дело шутить с друзьями про «вечно молодой, умрём в семнадцать» и совсем другое — иметь реальный шанс скончаться непонятно от чего. И да, Марк не паникёр, просто это реальный пиздец. Трель школьного звонка отдаёт в ушах и как-то помогает очнуться из этого ступора. Чуть дрожащей — как хорошо, никто не видит — рукой Марк достаёт телефон и набирает один номер. Сейчас уже интересно, как можно было назвать эту срань «обычным ОРВИ».

***

В одиночной палате спокойно, ни одного звука ниоткуда не доносится. «Как в гробу», — мрачно шутит Марк, вот только это вообще не смешно. Но когда ты лежишь под тщательным присмотром у лучших врачей — спасибо госпоже Мортиновой и её связям — но даже они не могут нормально объяснить, что растёт у тебя в лёгких и откуда оно там вообще, то только несмешные похоронные шутки и остаются. Хорошо, хоть интернет есть, а то умер бы от безделья. Несколько минут назад звонила Елена — передавала пожелания выздоровления. Марк также неискренне на них ответил, буквально чувствуя, как его слова отдают сладостью показательной сердечности. Ну хочется женщине делать вид, что вот на всех ей все равно, а на любимых учеников — нет. Бывает. Слабости есть у каждого, как говорится, а у Мортиновой их даже чересчур много, пусть она и скрывает их под оболочкой внешней надменности и гордыни. Господи, Марк же помнит времена, когда он вспоминал её декольте, ненароком оказавшееся совсем близко, и дрочил на это. Тогда он только стал учеником Мортиновой, думал, что сможет покорить весь этот мир и заставит всех восхищаться собой. А Елена цепко держала его за плечо, обдавая приторным запахом духов, и не разубеждала в этих мыслях. Наверное, ей даже было смешно. Да что там наверное — сто процентов. Марк не вспомнит день, когда он посмотрел на лицо Мортиновой и понял, что красивой её точно не назовёшь. И тогда розовое стекло обожания посыпалось осколками. Вообще, Марк смотрит надменно, скорее, по привычке, чем действительно чувствуя себя королём ситуации. Как бы да, у него нашли редчайшую болезнь. И никто не знает, как её лечить. И смертность больше девяноста процентов. Марк определённо держит всё под контролем, как иначе. Принимает по часам таблетки и радуется, что не страдает аллергией на пыльцу. С каким-то извращённым любопытством Ляхтич даже пытается угадать, какие цветы решили прорасти в его теле. Ждать недолго: до полноценных лепестков и их ошмётков немного осталось. Это «немного» наступает через пару дней. У Марка под рёбрами перехватывает, да так, что какой там вдох-выдох. Изнутри словно торнадо проносится, скручивая все органы во что-то цельное и странное. Болезненное. Когда наконец из горла вырываются хрипы, во рту появляется мерзкая горечь, и брезгливого Ляхтича воротит от одной мысли об рвоте. Его выворачивает долго, мучительно, страшно. Вытирает рукавом выступившие на глазах слёзы. Потом взгляд фокусируется на крошечном листике василька, ярким голубым пятнышком выделяющимся на светлой кафельной плитке. В голове — один белый шум. Марк сплёвывает остатки в раковину, чтобы увидеть ещё одни изжеванные лепестки. Лохмотья цветов тоже бурые. Лёгкие болят так, будто пытались выйти наружу, но что-то их остановило. Тело сотрясает крупная дрожь, и Ляхтич обнимает себя руками, тщетно стараясь успокоить. В голове одна лишь паника, которая непривычным набатом отдаётся в висках. Он вскидывает голову, словно со стороны наблюдая, как тонкая нитка крови ложится в уголке губ. Усмехается ими криво, ехидно, надсмехаясь над собственным уродством. Боже, видели бы сейчас тебя учителя — как же, Ляхтич, который всегда «идеально-строго-не придерёшься» — и с растрёпанными волосами, и мешки под глазами, словно он страдает бессонницей много лет. И губы в крови, куда без этого. Дышать становится легче, но спокойнее от этого ни на грамм. Врачи говорили — есть версия, что болезнь появляется от «неразделённых чувств». Марк не верил. Но ожидал что угодно: розоватые, практически белые тюльпаны, привет Резниковой, каллы, любимые цветы Мортиновой — давнее обожание, все дела — но только не это. Чёртовы в-а-с-и-л-ь-к-и. Тут и гением быть не надо, чтобы понять, по чью это душу. Хотя… у рыжих же её нет. Ощущение — как в плохом кино, где нагнетаемая драма становится слишком фальшивой. Хочется пробить четвёртую стену, сообщить об этом героям, вот только здесь сам Марк желает пробиться к создателям. Спросить, за что же ему весь этот пиздец на голову. Мироздание, мне глубоко безразлична Огнева, ты немного перепутала, Драгоций по другому адресу. Но внутренний ехидный голос мягко шепчет — нет, Марк, кто тут ещё идиот. Косые взгляды, когда она проходит в компании с Драгоцием — безразличие? Закипающая неприязнь, когда она смеётся с его тупых шуток — оно же? Ну и придурок ты, Ляхтич. Вместе с осознанием этого факта приходит и то, что вот из этой ямы он сам не выберется. Иронично — потопи себя сам. Не зря же Фалькор говорил, что слишком сильное чувство, ненависть, опасно — в основе лежит небезразличие. А последнее легко оказывается и на другой стороне медали. Но Марк же не слушает. Заколотился, заперся, забыл все слова отца в такой наивной детской обиде: «Назло папе отморожу уши», и плевать, что ему как-то все равно. Да и расплачиваться приходится по взрослым меркам. Марк мнёт больничное одеяло в тонких пальцах, блюёт с кровати в радостно сверкающий пластиковыми боками зелёный таз. В этот раз боль не такая сильная: будто не оба лёгких выплюнул, а одно. То ли погода так повлияла, то ли что — абсолютно без разницы. Единственная чёткая мысль: сжечь Огневу на святом костре инквизиции. Так, чтобы кости трещали, жар опалял кожу, а крики звучали лучше, чем все оперы мира. Прислушивается к себе — что-то, опутывающее лёгкие, словно расплелось, отцепилось. Он полощет рот, несколько раз сплёвывая воду, пока та, наконец, не утрачивает розоватый оттенок. Привкус железа всё ещё слабо отдаёт на языке. Марк осторожно делает шаг в комнату, готовый, если что, ухватиться руками за любую опору. На стуле уже сидит Микка. Встревоженная, с нервически сложенными на коленях руками. В первый день у неё вообще было что-то вроде истерики, а сейчас как-то спокойнее. Марк её понимает — наверное — она боится, до судорог. Терять ещё и оставшуюся в нём часть, продолжение Фалькора ей не хочется. В искреннюю материнскую любовь Марк и хотел бы поверить, да не выходит. Она его любит просто… потому что в нём много от отца. Как бы не травил, не ломался, но во многом следует советам — бог видит, они действительно самые правильные. Марк же не идиот, чтобы идти по граблям, лишь бы не следовать чужим правилам. В отличие от некоторых. Она оставляет на тумбочке домашние пирожки — и слышать не хочет, что здесь, вообще-то, кормят от души, и как бы не фанат он жирного — но сейчас проще пробить лбом стену, чем доказать. После разговора Микка уходит. Марк порывисто обнимает её на прощание — сам не знает, почему. Будто чувствует, что времени ему мало осталось. Грёбанный пафос. В соцсетях Ляхтич отвечает на редкие сообщения о самочувствии. Пишет Маришка, Ярис тоже отправил сообщение, Норт написал какие-то пожелания от всей своей семьи — конечно же Нортон-старший за него переживает, ага, так и поверил — и, внезапно, Фрезер. Не спрашивает о самочувствии, но говорит о скором пробнике. Единственная, кто по делу и без фальшивого участия. Не зря Марк считает её одной из вменяемых. Пишет в ответ, что вообще не знает, надолго ли всё это. Проглатывает шутку о возможной смерти — слишком жизненно и близко. Но Фрезер большего и не надо — долг старосты выполнен, большего ей не надо. Оно и к лучшему. Дыхание снова перехватывает, но хотя бы не тошнит. Уже непонятно, кажется ли горьковатый цветочный привкус во рту, или же он действительно поселился на языке. К чёрту. Марк лениво думает — достаточно ироничным ли будет, если что, заказать на могилу васильки?..