Ведь чудес не бывает

Приступы становятся чаще. Жить, почему-то, хочется больше. Марк слушает прогнозы врачей с деланым безразличием и пьёт таблетки по расписанию. После ухода докторов впивается ногтями в ладони до кровавых следов. Максимум психоза, что можно себе позволить. Разговоры об операции идут активно, но дальше разговоров — ничего. Дело даже не в деньгах — Марк уже думает, как им с матерью придётся разгребать долги за лечение и вынужденный «отпуск» — а в чёртовом незнании. Светила с мировым именем в душе не понимают, как так вышло-то. Удивления уже нет. Если даже они всерьёз начинают проверять версию невзаимной любви, блядь, то что остаётся Ляхтичу? Наверное, Фортуна решила зло подшутить и назвать весь этот дикий коктейль ощущений любовью. Но Марк же знает — откуда? — насколько это не то. У Микки к Фалькору была именно она. Даже потом, когда мир с катастрофической скоростью валился в бездну и от их семьи отвернулся практически весь светский круг, то она верила. Верила, что её муж вернётся. Зачем-то. В этом и было её с Марком главное различие — он уже никому не верил. В своё божественное исцеление тем более. Так что таблетки продолжал принимать только по привычке. Одна с утра, две вечером и упаковка всегда с собой на случай приступов. Марк повторяет это, словно чёртову мантру. Ярис приходит не вовремя. Но это уже привычно. Спрашивает о здоровье, коротко рассказывает о событиях в гимназии — ничего необычного. — Огнева о тебе спрашивала. Дыхание из лёгких вышибает разом. Стоило весь день не думать, не вспоминать, чтобы потом вот так. Марку хочется повесить на дверь палаты плакат: «Не произносите здесь имя Огневой», — но это же значит — признать свою слабость. Только через свой труп. — Что сказал? — Как можно безразличнее пожимает плечами, лениво смотрит в лицо. — Диана сказала, что не очень. Так она всполошилась сразу, спросила, точно нельзя в палату, ну и всё такое. — Фрезер, смотрю, совесть соврать не позволила? — Очевидно, откуда последняя знает про состояние Ляхтича. Кривит губы в ядовитой усмешке. Так наплевать, конечно же. Ярис на краткий миг отводит взгляд. Практически незаметно, но хватает для понимания — о, кто-то ещё здесь со своими неуместными чувствами. Ярис молчит, выстукивая ногтями по спинке кровати рваный ритм. А Марк думает, сколько уже людей знают-догадываются о всём этом. И не о самой причине, а по кому же тут умирает Ляхтич. Скоро всерьёз начнёт думать, что и Огнева знает. Хотя нет, тогда она давно бы уже подпирала костлявым плечом коридорную стену, драматично хлопая своими глазами. Вполне может — поцеловала бы. Только это сродни жалости к умирающей псине. Марк не смог бы жить в настолько неоплатном долгу, тем более, ей. Она сказала бы друзьям. Своему любимому и, точно, Фрезер. Последняя уже знает — но Ярис умеет выбирать объекты для влюблённости в отличие от некоторых — и молчит. Драгоций не сдержался бы. Дело даже не в трепливости. Такой компромат на Марка ещё поискать стоит, а если сам в руки приплыл, грех не воспользоваться. Пауза затягивается до неприличия. Марк уже не чувствует ничего, кроме усталости от всего пиздеца. Несколько лет назад думал, что хуже быть не может. Никогда не говори никогда. — Она не знает? — Риторический вопрос. Марк закатывает глаза. Чужой идиотизм, тем более, неглупого человека проходит иголками в висках. Голова ноет весь день. Хорошо хоть не легкие. Отрицательно качает головой. — Ты не думал о… ее чувствах? Может, у вас там все взаимно, и ты гробишь себя зря? Из губ непроизвольно вырывается хриплый смешок. Ярис пересмотрел романтических комедий про школьную любовь, либо Фрезер так ударила по мозгам. Огнева — это история о наивности и идеализме. Их с Марком отношения — зыбкие пески разочарования, жалости, толики уважения и попыток сделать вид, что все хорошо. Какие ч-у-в-с-т-в-а, о чем ты. У Ляхтича просто уехала крыша, а судьба решила: вся ваша ерунда — это любовь, я так указываю. И вот ебись как хочешь. — Откуда они возьмутся? — Усмехается уголком рта. — Вспомни про Драгоция, хорошо? Теперь Ярис закатывает глаза. Марк недоумевает, какая же причина у него. Они словно меняются ролями. Марк тупит определенно в другой реальности, а Ярис хочет всё послать. — Твое оправдание сейчас — только болезнь, так что радуйся. Марк, напомнить, кого она в тебе видела? Умного, независимого, не без шарма парня, который еще и согласился на статус ее друга. Василиса не дура, но от такого многие бы поплыли. Не скидывай со счетов. Тут непривычное красноречие изменяет Ярису. Марк все это время немигающим взглядом смотрит на него. В голове вопросы. Как можно было до такого додуматься? Как можно настолько не знать ее, чтобы думать о таких моральных кульбитах? Набатом — а он сам с чего так судит. Диссертацию по наивным рыжим, вроде не защищал. Как-то увлекся в роли друга, бывает. Так вовремя начинает появляться привычный кашель. Марк как-то пытался вычислить логику его появления. Тщетно. То на долгие мысленные оскорбления Огневой организм дремлет, то на относительно неагрессивные мысли вывернет лепестками. Черт знает. Логика во всей ситуации явно без сил. — Она же встречается с этим? — Быстро спрашивает он, чувствуя, как хрипы практически вырываются наружу. Ярис пожимает плечами и с сомнением качает головой. Смотрит без жалости — на том спасибо — но с тем мерзким понимаем в глазах. Сука. Раздражение клубиться в груди вместе с лепестками. Марк видел рентгеновские снимки. Безумно красивое зрелище. Твое имя васильками отпечатывается у меня на сердце, пестрит внутри бутонами цветов. Неоправданная любовь вздувается волдырями, плавит выжженные легкие и печень. Новые чувства мощными корнями врастают в нутро, вытягивая из него последние силы. Кусок текста, случайно высветившегося ему в ленте «ВКонтакте». Кто-то лайкнул — наверняка Резникова, которая в последнее время внезапно затуманила себе мозг такими недодрамами — и во второй раз в жизни в голове пронеслась мысль. Ебать, Мариша, ты конченая. — Знаешь, — чувствуя, что боль утихла, продолжает Марк, — в этом есть какая-то божественная ирония. Что я умру не пафосно, а захлебнусь в луже своей блевотины или просто однажды не проснусь. Стоило ставить себя так высоко, чтобы упасть насмерть. О гордости Марк не говорит — личное. Ему и так в последнее время кажется, что броня, приросшая к мясу, начинает отваливаться кусками. Вот сейчас, например, он говорит нечто своё, потаённое, кому-то другому. — Ты и дохнешь от этого, — резко говорит Ярис. В его взгляде читается отчётливое желание ударить, — что не можешь просто встретиться и сказать всё ей. Блядь, да ты по головам проходить не стесняешься, а здесь так тупо собираешься сдаться? Не разочаровывай меня, серьёзно. Я уже разочаровал сам себя. Марк хочет ему в лицо это выкрикнуть, чтобы каждое слово отпечаталось в сознании — легко говорить о такой ситуации, если у тебя такого н-е-т. Банальная истина. Сам так когда-то глумился над идиотами из русской классики, которые ломали жизнь себе из-за очень сомнительного счастья. А сейчас что он делает? Правильно, ещё хуже — убегает от всего этого. Как у поэта — отрицал, а потом сказали — люби, и вот что ты сделаешь. И ведь понимает, что Ярису всё это не объяснишь. Личные загоны, как говорится, своя атмосфера. Не расскажешь про привязанность, которая, чует, убьёт его — как отца. Тот ушёл из-за семьи, что ему была лишней. Можно найти и называть тысячу других причин, но Марк уверен — дело именно в этом. — Хоть ты и редкостная зараза, но есть много вещей, за которые тебя можно ценить, — бросает Ярис на прощание, когда сжимает в своей широкой ладони тонкие и холодные пальцы Марка, — большая часть потеряет своей объект для зависти. Переключится на того же Драгоция. Тебе хочется такого? — И, кто тут ещё зараза, непривычно кривится в ехидной усмешке. Марку на долю секунды становится смешно.

***

Смех пропадает быстро — едва он получает звонок от охраны. «Господин Ляхтич, к Вам посетительница, Василиса Огнева». То ли это последствия разговора с Ярисом, то ли мозгу уже не хватает кислорода, но он отдаёт указание — пусть проходит. Марк сам не знает, почему пустил её сюда. Забыл дать распоряжение на пропускной пункт — твердил, что надо обязательно — чтобы разворачивали её уже на подходе. Лишь бы никогда не видеть эту дурацкую шапку. Несмотря на неё, на кончиках волос у Огневой все равно снежинки. И не то чтобы Марк так внимательно смотрел. Она садится на край стула, ставит рядом с ножкой рюкзак — такой же дурацкий, как и она сама. Красный, да, дорогой, но из тех, что пытаются закосить под «молодёжность». Значок с лисом только усиливает это впечатление. Марк в сотый раз думает — боги, как такое рыжее создание смогло его надломать. Какого чёрта он пускает её на расстояние вытянутой руки. Поверил в дурные слова Яриса о возможном спасении, или разум окончательно помутился. Марк садится на кровати, прикрывается до груди одеялом. Не психологический барьер — просто прохладно. Огнева садится на стул и внимательно наблюдает за движениями. Боль в лёгких — привычная — чуть утихает, монотонно сдавливая изнутри. — Ты как? — Спрашивает Огнева. Вопрос года. Человеку, заболевание которого — мечта флориста. — Не очень, как видишь. — Привычно скалится в ответ. Огнева морщит лоб, изламывая брови в грустной гримасе. Хочется провести пальцами и разгладить, но Марк сдерживает действия и особенно мысли. Это уже от безысходности, точно. — Как долго ещё болеть собираешься? — Спрашивает якобы весело, но уголки рта опущены. Она уже сама не верит в хорошее. Огнева и без своего идиотского оптимизма, надо сохранить такой момент в чертогах разума. Ты хочешь слышать правду, моя хорошая? — Понятия не имею. Что… уже скучаешь по мне? — Последняя фраза пропитана ехидством на максимум. И ведь интересно услышать её ответ. Соврать не сможет — очевидно — но попытается ли увильнуть. Или уже нахваталась от Драгоция? — Думаю, да, — шутка про первое слово даже не задерживается на языке. Смысл всей фразы вбивается гвоздями в разум. Марк серьёзно никогда не устанет поражаться её честности, потому что такое он бы даже Маришке никогда бы не сказал, с которой столько дерьма пережито, что не счесть. А это чудо выдаёт такие слова предпоследней мрази — так и быть, место последней он готов уступить Драгоцию. — Ты мне вообще ничего не сказал, — продолжает она, не дожидаясь ответа, — зря думаешь, что за тебя никто не может волноваться. Могут. Ярис после прихода к тебе ходил… как ударенный. И это Чаклош, который вообще ко всему уже привык! — Не волнуются, — опять искажает рот в подобии улыбки, — не думаю, знаю. С Ярисом… взаимовыгодное общение. А в друзьях не нуждаюсь, спасибо. — Ты называл меня своим другом. И вот к чему это привело? Марк снова мучает пальцами многострадальное одеяло. Надеется, что на лице не видно всех его диких, неуместных эмоций. Ляхтич год назад Ляхтичу, который сейчас, определённо прописал бы отрезвляющую пощёчину. — Кто виноват в твоей доверчивости? — Закатывает глаза, — Общение интересно, пока удобно и выгодно. Тогда это было так. Сказал честно — всё для неё. Теперь главное — не смотреть. Не зависнуть взглядом на бездонных глазах, на грустно опущенных сейчас уголках рта. — Мне не стыдно, если что. — Как добивающий, контрольный в голову Если это не светит самому, так хоть другим предоставит. Непривычное благодушие, пользуйтесь. — Если тебя успокоит — в какой-то мере было даже приятно. Общаться. — Говоришь мне об этом вроде даже честно. — Марку же не кажется? Здесь определённо слышна насмешка? — А я не вру, — криво усмехается он, — кроме как для дела. И поднимает — наконец-то — взгляд. Чтобы увидеть в её глазах блестящие искры насмешки. У него точно начались галлюцинации. Вот серьёзно. Ведь не может быть, чтобы Огнева и насмехалась? Бред. Но она действительно тихо фыркает, глядя, как Марк отчётливо впадает в ступор. Смешно же, когда чужая жизнь катится по пизде. Говорит потом, что просто непривычно слышать такие слова от него. Как-то выбился из образа. Марку плевать, и сейчас он лишь радуется, что сжимает в своих пальцах не чью-то тонкую шею. Смешно ей. Перед непонятно кем открываешь часть того, что осталось от человека — весело. Плевать хочется на то, что сам так много раз язвил, когда пытались донести — та же Резникова — что-то надрывное, искреннее. Он считал это либо слабостью, либо пьяным бредом. А сейчас — иронично же? — сам влип по уши.

***

Через несколько часов его — удивительно, неожиданно — начинает выворачивать нутром наружу. Огнева ушла, оставив в палате невыветриваемый запах пряностей и пакет домашнего печенья. Марк не верит, что сама готовила — уж слишком вкусные. Понимание, как же влип даже не в саму ситуацию — в мелочи. Он и раньше отличался наблюдательностью, но сейчас это что-то, приближённое к паранойе. Убирать всё связанное с ней подальше. Вот только сердце из себя, к сожалению, не вытащишь.