Ведь чудес не бывает

Утро началось с традиционных задыхающихся хрипов. Таблетки уже помогают раз через раз, а Марк окончательно перестаёт понимать, как раньше люди жили с чахоткой. Пиздец же. Подготовка к операции идёт полным ходом. Но Марк сомневается, сможет ли до неё дожить. Да, под давлением матери — на деле она просто смотрела, но этого хватило — согласился на операцию. Врачи долго обсуждали тогда ещё что-то. Потом заявили о рисках. Можно вообще перестать испытывать подобие влюблённости и далее по списку. Что-то связанное с гормонами, работой мозга и всё в этом духе. Марк криво усмехается, едва слышит. Будто бы пережившие — есть такие? — ханахаки серьёзно продолжают верить в искреннюю любовь. Особенно, если до этого никогда не признавал. Марк ещё же пытается что-то делать, как-то убедить окружающих, что не всё потеряно. А на деле мысленные похороны обрастают подробностями. И концепт надгробного памятника уже продуман, и список приглашённых обозначен чётко. Идеально же. Он понимает, что у мозга началась крайняя степень кислородного голодания, едва ему снится сон.

***

Иронично: он одет в идеально выглаженный костюм, даже с галстуком. Огнева же лишь в коротких красных шортах на резинке и коротенькой жёлтой майке. Подсвеченное солнечными лучами тело кажется ещё тоньше. Рыжие волосы переливаются на свету. Марк даже не прикрывает глаза — идиоту ясно, что сон. Откуда возьмётся она в его спальне? Тем более, такая. Вопрос риторический. Он скорее чувствует под рёбрами, чем слышит её пружинистые шаги. Оказывается рядом — в воздухе сразу запах апельсина и пряностей. То ли действительно они, то ли духи. Плевать. Ведь сейчас Огнева смотрит в упор, пытается взглядом охватить с головы до ног. Марк встречается глазами — и просто тонет. Таких эмоций он не видел давно. Да что давно — никогда. Ни одна девчонка не хотела сжечь его дотла. Большая часть ломались морально, себя выворачивали, но получали свой подарок — секс с Ляхтичем. Не самое распространённое удовольствие, к слову. Но рыжая плевать хочет на всё, что было до неё, а после, как и в настоящем — только она. Плавно вскидывает руку, пальцами касается верхней пуговицы. Обводит медленно — нежно? — давит ногтями слегка, когда опускается по груди. Марк стоит, будто чёртова соляная статуя. Ощущение нереальности. Это сон, расслабься и получай удовольствие. Как же, получишь, ведь понимание ситуацию не спасает. Ему снится Огнева в эротическом сне. И ему уже явно больше четырнадцати. Тут только в психушку, если влечение возникает даже к такому. Запах пряностей въедается в ноздри. После остаётся на коже, там, где легко прикоснулись её губы — на нижней содрана кожица. — Что ты делаешь, — хочет сказать Марк, но слова, впервые, не могут вырваться наружу. Когда так касаются шеи — пальцами, губами, взглядом — кощунственно прерывать. Обычно слал он всех праведников, но должно же в этом мире остаться немного святого. На вкус Огнева — сплошной пожар. Отвечает ей, перехватывая инициативу, запирая в своих руках. Тонкая и горячая. Во всех смыслах. Марк чувствует своё возбуждение и как бы поэтому затыкает свой внутренний голос. Этот злой и дотошный пытается достучаться до остатков адекватности. П-л-е-в-а-т-ь. Он не помнит, когда избавился от пиджака, брюк и всего остального. Не вспомнит, как одежда Огневой оказалась на полу. На сетчатке серией кадров: рыжая расстёгивает свой бюстгальтер — жёлтый, солнечный — и он видит грудь. Небольшая, упругая — красивая, но вполне обычная. Но сейчас рыжая смотрится настолько гармонично, что это даже красиво. На несколько секунд Марк подвисает на этом моменте. Он назвал Огневу красивой. Мозг словно сшибает холодом. Сон рушится по частям. Марк просыпается резко, сразу же раскрывая глаза. Идёт в ванную, просто как в лучшие годы пубертата. Докатился. После пробуждения хочется только лечь на пол и сгореть со стыда. Крайняя, блядь, стадия.

***

Марк просыпается в ту ночь или в какую-то другую, они уже все для него сливаются в калейдоскоп, словно с растянутым баннером в голове, где горит неоном: в твоей жизни сегодня произойдёт ещё больший пиздец. Никогда не было такого. Марк блюёт в тазик, даже не вставая с кровати, настолько уже всё опостылело. Количество таблеток уменьшается с каждым днём, операция уже близко, а приступы-то реже не становятся. На одном вообще странном форуме Марк прочитал, что чем мощнее приступы, значит, тем сильнее ты испытываешь чувства. Там так и было — не «любовь», а холодно-официальное ч-у-в-с-т-в-а. Произносит это мысленно каждый раз именно так, чтобы не забываться, кто есть. Ляхтич и чувства — пф, не в этой реальности. Ляхтич и желание задушить своими же руками одну слишком врезавшуюся в память и жизнь рыжую дрянь — запросто. К слову, о форуме. Марк заходит туда практически каждый день — хотя кого обманывает, каждый — и просто листает ленту, где иногда появляются какие-то сообщения от таких же идиотов, как и он. У кого зафиксировали ханахаки. Дальше идёт разделение: редкие счастливчики, которые могут (могли) позволить себе лечение у нормальных врачей, и большая часть, у которой хорошо хоть обезболивающее есть. Но от любого сообщения всегда словно веет трупным запахом. Они все — мертвецы. Раковый интернетный корпус. Лица уже все знакомые. Ляхтич вообще не ожидал найти что-то такое, но слова врачей о редкости заболевания оказались не чтобы ложью, но чуть оптимистичней. Марк мог гордиться собой — их было чуть больше тысячи во всём мире, и человек десять случайно общались здесь. Понятное дело, с самых разных стран. Новоприбывших оптимистично называли «свежатинкой», и к ним относилась ещё одна. Новое имя. Марк никогда не видел эту светлую аватарку — бирюзовый океан, пальмы и прочей курортная приторная поебень. Лучше бы и не видел. Эта мысль отбивает рваным ритмом, топя все попытки успокоиться. Цепляется глазами за строчки её первого сообщения — и снова как в бреду. Впрочем, уже привычное состояние. Буквы мелькают, вертятся калейдоскопом перед глазами. Марк октазывается принимать всё это. История слишком похожая на их с Огневой — совпадение. Дурацкое и нелепое. Но он все равно кликает на значок личного сообщения и пишет, что как бы здравствуйте, у меня тут похожее веселье. Одновременно пишет Фрезер, которая всегда точно ответит за всех и вопросов лишних не задаст. Ответы — иронично — приходят одновременно. Огневой нет в школе с середины прошлой недели. Девчонка с форума отвечает — просмотрела его сообщения в темах. История, надо же, очень похожа на её историю общения с одним человеком. Со школы есть у неё один. И Марк не знает, п-о-ч-е-м-у его так бросает в дрожь конечно же знает. Он даже не понимает, чего больше хочется: зайти в истерическом смехе с кашлем пополам или же поразиться тому, что ёбаный Чаклош — или Фрезер, может они вместе — был прав. Эта девчонка доломала все шаблоны и схемы, решив, что самое то — начать чувствовать что-то к то ли другу, то ли вообще нечто мутное. Вообще он даже посмеяться готов — ха-ха-ха, ублюдки — но через несколько секунд чувствует, как улыбка, и так не слишком адекватная, превращается в оскал. Внутри что-то шевелится — привыкнуть к вечному присутствию флоры в себе оказывается сложно до сих пор. Марк ещё и практически без таблеток уже, поэтому какие там планы и нужные дела. Не сдохнуть прямо сейчас. Кроваво-лепестковая каша незримо маячит перед глазами. Чаклош приходил недавно. Может вчера, может на пару дней раньше — когда весь досуг лишь круговорот сон-рвота-самобичевание, то как-то не до ориентации во времени. Он тогда сел на кресло, смотрел тяжёлым взглядом, словно что-то сказать хотел, да нельзя было. Марк ещё поиздеваться хотел, спросить, а не Фрезер ли молчать попросила, но сдержался (или тогда сил даже на привычный сарказм не было). Хотя, за них он даже рад был бы, если что. Смотреться вместе хорошо будут, характерами тоже недалеко ушли. Подумал такое и едва в ступор не впал. Ляхтич желает, чтобы кому-то кроме него самого и его матери было хорошо. Остановите Землю. А Ярис снова пытался ненавязчиво подтолкнуть к Огневой — поговорить, ну и далее по списку. Неплохо так этим раздражал, к слову. Потому что никогда, слышите, никогда не стройте из себя понимающих людей, особенно в таких ситуациях, где вы никак не оказывались; так как я бы на вас посмотрел, когда вы хотели бы убить человека, из-за которого мир перестал казаться настолько мерзким, и именно из-за этих перемен в мировоззрении вы его ненавидите — кто тебя просил, может, я только осознал всю гниль этой реальности, только привык просыпаться без кошмаров. Марк снова и снова захлёбывается в непонятных мыслях, что кружат голову так опять не вовремя. Я должен ненавидеть Огневу за то, что скоро умру, но ведь это же только мои чувства и мой фееричный провал. Мешается-путается-вертится, и дело даже не в том, что он умирает. Марк сдался. Опустился. Упал. И разбился фактически насмерть, мучаясь в предсмертных судорогах. Теперь он понял, почему самое страшное для Раскольникова стало не убийство, а бесконечно тянущиеся муки не то что совести, но своего слишком развитого ума, который буквально выедал изнутри. Ещё и чёртов Чаклош, который опять раскрывает рот и говорит-говорит-говорит, капая словами по мозгам и пытаясь вынести их окончательно. Марк не слушает, просто наблюдает, как покрасневшие — мороз или Фрезер? — губы шевелятся, произносят какие-то слова. Завораживает немного. — Как же вы меня заебали, — Ярис прикрывает глаза, на его лбу появляется пара тревожных морщинок. О, как я тебя понимаю. Марк едва не говорит это вслух, но потом вспоминает — даже не слушал, кто это «они». А то мало ли, вдруг в один ряд с Драгоцием поставили, а он тут согласится — позор же. Даже сейчас не переживёт сравнения с этим куском даже не человека, а чего-то во сто раз хуже. — То есть прийти к ней, поговорить, гордость не позволит, но дохнуть из-за и неё же — ой, да нормально? Ясно, не зря пропустил. Опять о том же, будто Марку мало его собственной закольцованной дороги, где куда бы не шёл, везде маячит рыжая и улыбается. Много думал над совпадениями с той девчонкой. Сам себе уже додумал что-то, похоже — всё лишь на умозаключениях, а вот им сейчас Ляхтич — почти впервые — не доверял. — Ляхтич, она же тоже болеет и из-за тебя, ублюдок ты отмороженный! — Слышит хриплый полукрик словно во сне. Нет. Н-е-т. Из них двоих, похоже, Марк ещё не так съехал разумом. Опустим даже момент, что за такие слова в адрес Ляхтича обычно жестоко расплачиваются. — Болеет она разве что из-за Драгоция, или с кем она там спит, — флегматично произносит он, переплетая пальцы между собой. — Мне сказала Диана, — вау, уже не Фрезер, — что она в больнице. Тоже кашляет кровью. Вряд ли это туберкулёз, как думаешь? — Интересуется Чаклош с непривычной желчью, а у Марка к горлу подкатывает ком, но не привычных лепестков. Это как удар под дых. Если это правда — Ляхтич облажался конкретно и снова. Те сообщения — от неё. «…доверяла ему», «…приму даже сейчас, мы облажались оба так конкретно…» Да, милая, мы облажались. Но я никогда этого не признаю. — Я не медик, — пожимает плечами, — от Драгоция многим заразиться… — Хоть раз заткнись и не ревнуй. Не говори про него. Тебе просто нужно ей позвонить, поговорить, понимаешь? Хоть попытаться что-то сделать! — Не твоё дело, — отрезает Марк. Ярис смотрит непривычно бешено, но замолкает. Заметно, как напряжены костяшки — сжимает пальцы до боли. Он поднимается и серьёзно собирается уходить. И ведь знает, что никто не будет его задерживать. Лишь возле дверей останавливается и говорит, глядя в стену: — Как хочешь, но ты ей позвонишь. Даже если мне придётся тебя шантажировать, если Резниковой придётся выбивать из тебя слова. Я не узнаю — тебе всегда было легко идти по головам, но своя гордость, видимо, немного побольше размерами. Хлопка двери Марк не слышит — прячет голову в ладони. Всё ещё сложней — у него нет повода верить Ярису, у него нет повода интересоваться у кого-то самочувствием Василисы, он — впервые — не знает ничего. И он шагает в темноте, где жесточайшее унижение — прямой вопрос про чувства к нему, это же как мольба практически «ну полюби меня, не хочу умирать» — может оказаться напрасным. Но надо действовать, иначе это будет ещё хуже — разочаровать самого себя, хотя, казалось бы, куда больше.