Пропасть

      На следующий день.       Я всю ночь провёл на обрыве, не спал, но уже утро. Время прошло совсем незаметно. Из всего происходящего я ничего не понимаю. У меня… нет брата — это я знаю точно и наверняка. В плане, как минимум я этого не знаю, не помню. Это невозможно, мне бы сказали родители. Или… он впал в кому до моего рождения? Нет, это уже бред, полнейший. Вообще, всё, что происходит в последнее время — всё бред. Я не верю, в моей ситуации не верить — логично. Скорее всего, это кто-то решил так надо мной подшутить. Но… если залезть на сайт больницы, то номер звонившей женщины совпадает с номером на сайте.       Как я должен чувствовать себя? Что я должен ощущать? Я не знаю. Мне сказали, чтобы я в ближайшее время посетил больницу, если для меня это важно.       Я. Ничего. Не. Понимаю. Абсолютно.       У меня шок? Нет, не он. Это чувство похоже на то, что я испытал в момент, когда мне сказали, что мои родители мертвы. Просто неверие. Будто во сне. Но здесь еще и непонятное волнение и немного тревога. Я даже ничего не знаю о коме… Что меня вообще там ожидает в больнице? Не могу предположить, не знаю, как себя вести и что делать. Что я должен им всем сказать? Что у них ошибка? Но они правильным назвали мои имя и фамилию. Что происходит?       В ближайшее время… Впрочем, в колледж я и сегодня не пойду. Я не способен сейчас на просиживание пар. Я вообще ни на что не способен, и даже плевать на то, что мне поставят прогулы, я постараюсь потом выкрутиться — спасибо моей репутации отличника. Ощущаю себя выжатой сжатой тряпкой, которая еще и упала на пол, засохнув там в пыли. Ложусь спиной на траву и смотрю в туманное утреннее небо. В моей голове сейчас такой же туман, очень похоже. Сегодня и схожу, чего уж тянуть… А если у меня и правда есть брат? У меня еще осталась семья? Нет, быть того не может. Я не помню, чтобы родители хоть раз упомянули о чем-то таком. Наверное, у врачей какая-то ошибка. Если он и правда есть, связано ли это как-то с нашими финансовыми недоговоренностями и вопросами? Это что такое объяснило бы, хотя пока что всё очень похоже просто на ошибку.       Сколько там времени? Включаю телефон. Половина девятого и пара пропущенных от Дейдары. Если я сейчас пешком пойду обратно до города и до больницы, то вполне нормальное время выходит. Толку домой заходить нет — я не усну, да и просто не хочу туда.       С полной уверенностью в том, что придя туда, мне скажут, что действительно это была какая-то ошибка, я встаю и решительно отправляюсь в нужную сторону, заранее пробивая адрес больницы в интернете. Дейдаре тоже перезвонил, чтобы не переживал, но про новость не рассказываю, так как сам еще ничего не знаю. Может, и рассказывать нечего.

***

      В больнице меня отвели в реанимационное отделение, оставив ждать в коридоре. Стоило мне назвать своё имя и фамилию — сразу повели. Я… пожалуй, волнуюсь, даже несмотря на то, что я уверен в том, что это неправда. Но, всё же, это чувство неизвестности того, что тебя ожидает. Сердце пропускает громкие удары, которые я чувствую всем телом. Это от волнения, да. Слышу стук каблуков, дверь в коридор открывается, и ко мне выходит приятная на вид женщина в белом халате и с двумя низкими хвостами. На ней они смотрятся довольно грациозно, а не по-девичьи. — Здравствуйте, Учиха. Меня зовут Цунаде Сенджу, я врач вашего брата, — она проговорила это так, будто меня вообще не должно ничего удивлять. Хотя, присмотревшись к выражению её глаз, я заметил некую озадаченность женщины. — Здравствуйте… Эм, а вы не ошиблись? У меня нет брата и не было. Вы правда что-то путаете, — неуверенно проговариваю это и поднимаю на неё недоверчивый взгляд. Я решил сразу, без предисловий, подойти к этому вопросу. — Как минимум, мне никто про него не рассказывал и это странно, если бы он был. Поэтому скорее всего, у вас какой-то сбой в программе. — Нет, молодой человек. Я ничего не путаю, Итачи Учиха — ваш брат, — отчеканила Цунаде.       Секунду. А вот сейчас… Итачи? Я помню, что Наруто упоминал это имя. Так, стоп. Вот сейчас я вообще перестал всё понимать окончательно. И верить в это невероятное совпадение мне как-то не хочется пока. — Мне никто ничего не говорил. У меня нет брата, я не помню этого. Никогда его не было, хватит мне говорить эту чушь, — у меня снова сдают нервы, перехожу на крик. Но стараюсь держаться. Что она несёт? — Вы просто ничего не знаете. И, как планировалось, кстати — не мной, узнать и не должны были, но так сложились неожиданные обстоятельства. И не повышайте на меня голос, моей вины здесь нет, — под конец она сама уже немного прикрикнула. — Что не знаю? Я пока еще не старик и доверяю своей памяти, — пытаюсь говорить спокойнее, но выходит плохо. — Мне только старый друг упоминал про какого-то Итачи, но своего брата я помнил бы! — Насколько я знаю, с вами произошел инцидент около десяти лет назад. Но это вам лучше уже с ним обсуждать, он-то тебя помнит. Но для начала я расскажу о его состоянии, так что пройдемте в палату. И да, не стоит так веровать в возможности своей памяти, особенно вам. Не хотите провериться вообще?       Не буду отвечать и просто последую за ней. Тут так тихо… Ну да, реанимация же, я максимально туплю. Мы подходим к палате под номером двадцать один. Опять волнение, настолько, что болит в районе солнечного сплетения и живота. Ненавижу это чувство. И остатки злости еще не прошли. Она открывает палату и заходит внутрь, я за ней. Боюсь смотреть вперед… Но всё же поднимаю взгляд. — Он пришел полностью в сознание только неделю назад. Сейчас он чаще всего спит, — она идёт к медицинской кровати, и я тоже подхожу ближе, пытаясь рассмотреть человека, который практически до носа закрыт. Но бледная кожа заметна даже так. Именно болезненно бледная. Ну да, человек в коме столько лет… Сколько? Но я по прежнему не верю, что это и правда мой брат. Бред. Просто какой-то человек, и я определенно не завидую ему. А может, там лучше, чем в моей жизни. — Эм, Цунаде-сан, просто объясните мне. Откуда у меня-то брат? Я помню свою жизнь, брата у меня не было никогда. Я ничего не понимаю. — Вы помните, что в семь лет вы пережили удар молнии фактически рядом с вами, а затем и удар о голову? — недоверчиво киваю на её вопрос, — Ну так. Что было с вами в пять лет? В четыре? В шесть? В семь? Нормально разве прям совсем никаких воспоминаний не иметь?       Я… задумался. У меня и правда мало воспоминаний. Вспоминаю её недавние слова о том, что мне не стоит верить своей памяти. Интересно складывается. — Ну, я почти ничего не помню. Разве это не нормально? Детская амнезия и всё в этом духе. — В семь лет? Серьезно? Можно не помнить свою жизнь в три. Но в шесть-семь люди помнят довольно многие события. Даже я в свои тридцать девять немало помню. А тебе всего восемнадцать, — она даже немного усмехнулась.       А что… что я помню? Родителей я вроде как признал после того, как очнулся в больнице тогда. Так… Стоп, я помнил родителей, но я не помню события с ними. — Но я ведь узнал тогда родителей. Я помнил Наруто. Вы в чем-то правы, ибо я не помню только каких-то событий с ними, самих людей я признал, но без подробностей. Только очень маленькие отрывки. Но я же помню людей. Почему я не помню собственного брата? Совсем ноль. — Это и было странно. Кстати говоря, тогда я была и вашим лечащим врачом, так что многое знаю. Меня из-за этого и сделали в итоге врачом Итачи, — она перевела на мгновение взгляд в сторону бывшего коматозника. — Почему мне ничего не сказали родители? Вы хоть немного понимаете, что я сейчас чувствую? — Я не была на вашем месте, так что могу только предполагать. Я понимаю, что сейчас вы не можете эту новость принять. Но это так, — она на какое-то время замолчала. Видимо, не хотела продолжать эту тему, но неуверенно продолжила говорить, — Просто… Ваши родители не хотели, чтобы младший брат узнал о состоянии старшего. Чудо, что он сейчас жив. Его состояние было очень тяжелое. Мы не знаем, что конкретно тогда произошло, так как вы ничего не помнили, кроме молнии и железных пластин, а Итачи был в коме и близок к смерти. С нами он после попадания сюда пробыл только полчаса, затем полностью потерял сознание, ни разу не возвращаясь. У него была сильная черепно-мозговая травма. И странный след на руке. Видимо, молния немного прошла через него тогда, след от неё точно. Мы по договору с вашими родителями должны были отключить Итачи от аппаратов через полгода, но произошло чудо. При своей медицинской практике при мне еще таких случаев не было.       Она снова замолчала и подошла к полке рядом с окном, что-то в ней высматривая среди бумаг. Достав лист небольшого формата, врач подошла ко мне и встала сбоку от меня, рядом, показывая содержимое на листе. — Что это? — Только из-за этого договора и этих средств, которые были оплачены вашими родителями, мы не отключали его от аппарата жизнеобеспечения и следили за ним столько лет. Был уговор на одиннадцать лет. Если он не очнулся бы за них, то мы должны были всё отключить. Неиспользованные средства остались, так что их вполне хватит и на реабилитацию, плюс тут есть минимальная поддержка от государства. Об этом можно не беспокоиться. Насчет вашего незнания… Ну, я уже говорила, что ничего вам не рассказывали из-за принятого решения. Если бы вы знали о брате, и он вскоре бы погиб, то… В общем, родители не хотели, чтобы их маленький сын уже в раннем возрасте перенёс такую боль. Было много опасений, но к вам память так и не вернулась. Кома может длиться десятилетиями и в итоге умереть, он очень долго не подавал признаков жизни, не считая общей работы организма.       Господи, как же всё это странно. Мне резко становится плохо, прям как тогда в кафе. Голова кружится, прижимаюсь к стене и невольно сползаю на пол, хватаясь за голову. Черт, что такое? Ко мне подходят и трясут за плечо. Но я ничего не слышу и не вижу. Я снова теряю сознание? — Эй, давай без обмороков, — чувствую резкий запах. Нашатырь, которым меня сейчас чуть ли не всего облили. Ну, хоть не потерял сознание, и то хорошо. — Да, просто мой режим, наверное, начинает пагубно влиять на организм. Хотя, сейчас это скорее из-за такой… информации, — не поднимаюсь с пола; врач, которая сейчас сидела на корточках рядом со мной, поднялась и вновь подошла к койке. — Итачи помнит своего брата, а он его нет. Да уж. Если серьезно, я не знаю, как он сам не потерял память, хотя о полной её целости еще рано говорить. Но говорить он почти не может на нынешнем этапе. Он практически беспомощен. Заново учиться ходить, держать ручку, использовать мимику… В общем, практически всему нужно учиться заново. Его речь пока может быть непонятна. Он знает слова, но все его мышцы уже отвыкли от жизни. Но у вашего брата стальная сила воли, он не падает духом, как это происходит со многими в подобных ситуациях, — на её лице появилась улыбка, а я по-прежнему в полузависшем состоянии. У меня голова сейчас просто пустая. Просто воспринимаю всю эту информацию. Пустота.       Собираясь с силами, я поднимаюсь и подхожу к «кровати». Пытаюсь хоть немного его рассмотреть, только моё зрение не хочет что-то воспринимать. Но вижу только закрытые глаза и тяжело поднимающуюся от дыхания на груди ткань. На закрытых веках можно увидеть синие и фиолетовые тонкие вены. Волосы темные, похожие были у отца. Мои же пошли в мамины. Впрочем, это всё, что можно увидеть. — Вы сказали, что он пришел в сознание неделю назад. Почему я узнал только вчера? — спрашиваю тихо, хотя и не планировал этого. — Смысла не было. Он только иногда просыпался и не особо на раздражители реагировал. Пытался что-то сказать, но ничего не получалось. Недавно с ним начал заниматься логопед, но пока что для него разговоры — это очень тяжело. Но он хотя бы реагирует на вопросы, кивает в ответ. Реагирует на простые команды вроде «поверни голову», «согни руку». Люди очень редко выходят из продолжительной комы. Мы были не уверены, что он действительно окончательно очнулся.       Она достала из кармана свой телефон, что-то там набрав, и снова вернула его обратно, продолжая речь. — Он счастливчик. Но восстановление будет долгим и тяжелым, это говорю сразу. Из больницы ему не выйти, пока не восстановится организм минимально на базовом уровне. До выхода из состояния комы у него несколько месяцев было вегетативное состояние. Он непроизвольно открывал глаза; слабо, но реагировал иногда на раздражители, иногда вздрагивали мышцы. Из этого состояния тоже сложно выйти. Обычно оно и является решающим.       Просто стою и молчу. Прямо сейчас передо мной лежит мой родной человек? Родной? Я не привык к этому. Я не знаю, что мне говорить… Что я вообще должен делать? Как мне на всё это реагировать? Есть какая-нибудь инструкция? Мне бы пригодилась. Желательно, по жизни в целом.       Через несколько минут из замершего состояния меня вывело движения точки, в которую я смотрел. Глаза… открылись? Снова волнение, снова биение сердца. Они открылись не полностью, лишь немного. Он вроде смотрит просто прямо перед собой. — Итачи? — Цунаде тихо позвала его, словно боясь что-то важное нарушить, и он вздрогнул.       Просто наблюдаю. Мне неловко, это очень странно. Очень. Мне же и сказать нечего. Итачи снова прикрыл глаза и теперь вынул одну худую руку из-под тонкого одеяла. Она дрожит, когда он пытается ей приспустить одеяло, но у него получилось. Теперь я вижу и лицо. Измученное, болезненное, чуть ли не синее, ничего не выражающее. Он теперь уже более широко открыл глаза. Взгляд такой потухший, я никогда такого не видел, совсем безжизненный. Мне так жалко это наблюдать. Ненавижу жалость, но сейчас сжимается сердце, хоть и этот человек мне совершенно не знаком. Но если представить это… Знать, что ты так беспомощен; пытаться сказать так, чтобы тебя поняли, но никто не понимает. Я бы на его месте, наверное, жить бы точно не хотел и попросил бы снова ввести меня в кому. — Итачи, — она снова его позвала, уже громче. Он скосил глаза в её сторону. — Твой брат, Саске, здесь.       Он медленно переводит взгляд на меня, прямо в глаза. Но у меня все равно ощущение, что на меня смотрит мертвец. Мурашки пробежали по всему телу, и я стараюсь не отводить взгляд. Мне неловко, я просто молчу и рассматриваю эти глаза. Да, они тёмные, но этот цвет не насыщенный, а стеклянный, бледный, пустой, холодный. Он приоткрыл губы, пытаясь что-то сказать, но в итоге вышел только слабый кашель и пара отрывистых звуков. Теперь в этих глазах промелькнула то ли грусть, то ли раздражение, но очень слабо. Он, вроде, попытался улыбнуться, но получилось только немного одной стороной рта. Я… я просто шокирован. Но это не тот шок, из-за которого люди начинают кричать или сходить с ума. Хотя к последнему я довольно близок. Или уже и давно? — Я сейчас вернусь, — у Цунаде зазвонил телефон, и она вышла из палаты, оставляя звук удаляющихся шагов.       Мне стало еще более неловко. Находиться с незнакомым человеком наедине. Причем, меня он знает, если я правильно понял врача. Еще хуже, мне даже стыдно. Начинаю бегать глазами по палате, но всё равно возвращаюсь к тусклому взгляду. Нужно что-то сказать, что ли, нужно поменять обстановку, я чувствую напряжение. — Я… Я не знаю, что говорить в таких ситуациях. Прости, но я совершенно не знаю тебя, — захотелось себя по лбу ударить сейчас. Он продолжает смотреть на меня и приоткрывает губы. — Знае… — хриплый голос, очень тихий. Ему так трудно говорить, он буквально выдавливает из себя звуки, —…шь. —Эм… Я не разбираюсь в этом. Но ты хотел сказать «знаешь»? — неуверенно уточняю. Я плохо расслышал первый согласный.       Он слабо кивает и прикрывает глаза. Знаю? Его? Что он имел в виду? Слышу глубокий вздох, мне даже показалось, что он был каким-то обреченным. Тут открывается дверь — Цунаде вернулась. — Саске, вам нужно сейчас пойти со мной. Хочу кое-что показать, может и поверите в происходящее. Да и брат ваш, наверное, снова засыпает.       Последний раз смотрю на Итачи, который совсем немного приоткрыл на мгновение веки и тоже посмотрел на меня. Выходим из палаты и направляемся к выходу из реанимационного отделения. А теперь заходим в какой-то кабинет, название которого я прочитать не успел. —Здесь у нас что-то вроде базы данных о пациентах. Тут и вы есть, — она залезла в бумаги на полочке с названием «У». Достала папку и протянула мне её, открывая на нужной странице. Читаю. — Это… моё состояние десять лет назад в этой больнице? — мой взгляд сразу наткнулся на первую верхнюю часть текста. — Да, оно самое. Частичная амнезия, травма головы. Лечение проходило у невролога и психиатра, это были два главных врача, у которых вам приходилось наблюдаться в течение долгого времени. Думаю, это вы отчасти помните.       Тут… написаны даже, видимо, мои реплики и ответы на вопросы врачей. Про молнию, про мои воспоминания, про встречу с родителями… Такое странное чувство, как будто я заново родился. Это даже чем-то на ностальгию похоже. — А почему вы уверены, что он помнит меня? — Мы пытались добиться от него реакцию на вопросы. И когда я спросила его о брате, то он впервые кивнул и перевел взгляд. Это было необычно. И далее я уже спрашивала на эту тему. Когда он уже мог произносить звуки, немного связывать их, то он постоянно пытался о чем-то рассказать, спросить. То и дело он выговаривал слово «брат». Ни родителей, ни друзей он не называл. — Мне неудобно. Я не знаю, что ему говорить. И, пожалуйста, обращайтесь ко мне на «ты», я намного младше вас и из-за этого чувствую себя странно, — она кивнула и начала отвечать. — Это нормально. Да и не волнуйся на этот счет, я ему рассказала об этом. Ну, что вряд ли ты его помнишь. Понемногу он начал и эмоции проявлять, но очень слабо и поверхностно. А вообще, даже это уже хороший прогресс. Ожидать можно было чего угодно. После долгой комы нередко наблюдается парализация всего тела или его частей, полная амнезия, проблемы умственного развития и тому подобное. Повторюсь — он счастливчик. Никто не знает, когда он сможет нормально говорить и двигаться, или когда он сможет ходить. Тут очень многое зависит от морального состояния человека, от его желания жить, от его стараний. Я уже говорила, что у него отличная сила воли, но вопрос, надолго ли?..       Повисла тишина. Мне уже даже всё равно на Хатаке, на колледж, на работу… Это прямо сейчас кажется таким далеким. О чем я вообще смогу теперь думать? Да только об этой больнице, о той палате, о моих утерянных воспоминаниях. — Что мне… сделать? — Не знаю. Но просто приходи иногда. Как сможешь, — она начала что-то вспоминать. — Кстати, тебе бы мой номер взять лучше. Тогда я звонила с общего больничного. Он часто занят, будет неудобно.       Я соглашаюсь, и она его продиктовала. — Сейчас тебе лучше уже идти. Всё-таки, столько информации, новостей… — Я зайду завтра, наверное. А сколько примерно понадобится времени хоть на восстановление речи? — Всё очень индивидуально и, как уже говорила, зависит от самого человека и его воли. — Понятно, — резко вспоминаю кое-что важное, отчего становится неловко. — И... простите меня, что тогда сорвался на вас. Я не должен был. — Всё в порядке, тебя можно понять, — как-то привычно проговорила она, и казалось, что об этом инциденте она уже и не помнит. Может, такое часто происходит? — Но всё же впредь постарайся не повторять.       Мы выходим из кабинета, прощаемся, и я ухожу из больницы. Нет, пешком я сейчас точно не способен идти, поэтому направляюсь в сторону остановки городского транспорта. Время не час пик, толпы быть не должно.

***

      Вернувшись домой, первом делом я сварил кофе. Кстати, дверь хоть закрыта была после прошлого неприятного визита. И на том спасибо. Хотя это же его квартира, он беспокоиться только об этом, явно не о моих вещах. Невольно вспоминаю вчерашнее, но быстро отгоняю эти мысли. Теперь в моей голове лишь одно. Вспомню ли я когда-нибудь те утерянные отрывки памяти? За десять лет я не вспомнил. Скорее всего, они окончательно потерялись. Поднимаю чашку с кофе и сразу отмечаю тремор рук. Ну да — холодно, плохо, нервы, потрясения, недостаток сна. Неудивительно. Внутри будто всё разорвали, ничего не оставили. Это была самая ужасная неделя в моей пока еще недлинной жизни. Но зато сколько всего со мной уже случилось. Не со всеми стариками столько происходило. Я завидую простым людям, живущим обычной жизнью. Это, как минимум, удобно.       Осталась половина чашки. В меня даже не лезет, хоть я и голоден. Просто не могу сейчас что-то пить или есть. Нет аппетита вообще. Мне нужно уснуть, но я не смогу. Поможет только одно. Подхожу к полкам и открываю небольшой шкафчик над пустой хлебницей, доставая оттуда нужную пачку. У меня здесь скопление всякой гадости типа антидепрессантов и успокоительных, которые я брал с места подработки. В аптеке не продали бы без рецепта от психиатра. А мне нужно, хоть я и знаю, что это ужасно плохо. Но что я еще могу? Я устал с этим сам справляться, устал пытаться что-то предпринимать. А так хоть химически воздействую на организм, и он мне отвечает, как надо. Выпиваю сразу три таблетки (которых мне по инструкции можно только одну в день), и допиваю кофе. Странно, но после кофе сегодня меня только клонит в сон. Может, я смогу забыться во сне.       Снимаю блокировку телефона и вижу еще четыре пропущенных от друга и одно сообщение: «Хэй, где ты? Без тебя тут совсем скучно, мог бы хоть предупредить, я переживаю». Наверное, стоит ему хоть что-то сообщить о себе. Поэтому набираю ему сообщение: «Я в порядке, только случилось много чего. Не хочу сейчас говорить — я не в том состоянии. Но я обязательно тебе расскажу потом. Я постараюсь сейчас уснуть, не волнуйся за меня. Как дела на учебе?»       Отправляю сообщение и ложусь на кровать. И все-таки… «Знаешь»? Что он имел в виду? Если он в курсе, что мне отшибло память, то что я могу о нем знать? Как же всё непонятно. Как будто я сейчас снова в той палате смотрю на того человека. Я его так и не рассмотрел — мне даже страшно смотреть на него. Настолько болезненно и мёртво он выглядит. Я не помню этого человека и после такой встречи с ним. Мне сложно принять всё это. Походу, успокоительное начало действовать… Я засыпаю. Наконец-то.       И больше ничего не происходит.