Пропасть

      Последняя пара в колледже. Я ничего не могу запомнить с занятий сегодня, но если быть точнее, то я даже не пытался что-либо запоминать. Мне всё равно на это. Просто пофиг. Это почти редкость. Я чувствую нечто странное вроде свободы. Как будто я отпустил все свои проблемы, абстрагировался от них. Такое странное чувство. Действие антидепрессанта, что я выпил сегодня утром? Возможно. Но даже если и так, то я не против. Хоть иногда я хочу чувствовать эту грёбаную отрешенность. Будто бы ничего не произошло за эту неделю, будто бы не я недавно вспорол себе руку, будто бы… всё будто бы и не со мной произошло. Но я знаю, что это чувство не продлится так долго, как хотелось бы. Я не против снова подсесть на эту гадость, последствия которой без контролируемого приёма я знаю. Хотя бы временно, даже если потом мне придется долго отвыкать. Ах да, сегодня ночью снова не было моего говорящего подсознания. Ну и ладно. Думаю, это из-за того, что произошло столько событий и моё сознание решило меня пока не перегружать и справится с тем, что и так есть.       Там всё еще что-то пытается донести до студентов препод по технической механике, Асума-сан, но Боже, как же мне всё равно, как же прекрасно, как же легко. Нет, у меня не хорошее настроение, его нет. Вообще нет. Настроения. Есть только это странное чувство. И ничего больше мне сейчас не надо. Я впервые сижу в телефоне вместо того, чтобы решать задачи. Одногруппники так странно смотрят на меня. Ну да, как это я в телефоне сижу на парах, правда? Мне пофиг, я уже за все пары изучил всё, что нашел про коматозные состояния в интернете. Это куда интереснее и нужнее сейчас, чем бесполезные занятия. У нас сегодня и пар действительно важных не было.       Мне не хочется ни спать, ни есть. Мне хочется просто наконец-то выйти на улицу и куда-нибудь пойти. А если быть точнее, то в больницу, в то реанимационное отделение, в ту двадцать первую палату. И пойти туда я хочу пешком, не заходя домой, сразу после колледжа. Мне так хочется во всём разобраться, у меня появилось столько вопросов. И да, я наконец-то понимаю, что означали слова Цунаде о том, что Итачи — счастливчик. После прочтенной информации, я уже удивлен этим человеком. Да то, что он вообще может звуки произносить — чудо. То, что он реагирует на происходящее — чудо. То, что он понимает обстановку и помнит прошлое — чудо. Он не сошел с ума и не уверен в том, что у него какой-то странный возраст. Он не говорит бред. Всё это просто чудо. Никак иначе не назвать. Такого просто-напросто практически не бывает. Как такое вообще возможно? У меня проснулся какой-то нездоровый для меня интерес. — Саске, что с тобой сегодня? — Дей уже который раз за день подозрительно на меня покосился. — Много чего произошло за эти два дня. Но говорить я не хочу сейчас про это. Я обещал рассказать, но не сейчас, — мне и правда не хочется что-то кому-то рассказывать, я не смогу.       Я не смогу даже просто сформулировать предложение. Ведь я сам-то еще далеко не во всем разобрался и не всё принял. Да, я принял то, что тот человек был десять лет в коме, что с ним произошло нечто невероятное и тому подобное. Но как я могу принять тот факт, что он мой брат? Как? Есть волшебное средство? Но это именно факт, мне и сказали про это, как факт. Земля шарообразная, мы живём в галактике, существует Вселенная и т.д. — факты. Именно так мне и подали новость о брате. Просто. Вот, так и так, у тебя есть брат, всё. Воспринимай это, как хочешь, но это неоспоримо, абсолютная истина, хочешь ты того или нет. Всем пофиг. А мне нет, мне не пофиг. Это единственное, что сейчас меня беспокоит. Ничего больше, только вся эта история. — Знаешь, я не доверяю твоему такому состоянию. И я даже подозреваю, скорее всего, правильно, — прошептал друг. Да, он прав. — Может и так. Но, поверь, это далеко не единственная причина.       На это он лишь вздохнул, явно сгорая от желания прочитать мне лекцию насчет вреда всяких препаратов, когда их принимают без назначения. Но он знает, что это бесполезно и я из всего этого дерьма вряд ли уже выберусь. Оу, кажись, кровь еще не окончательно остановилась. Бинт на месте шрама окрашивается в бледный розовый оттенок. М-да, замечательно, самое время. Но вроде сильно не заметно, можно и не обращать внимания. И еще меня волнует факт моей практически полной амнезии детского периода. Это вообще реально? Не помнить почти все события, но помнить людей, кроме брата? Собственного, хочется сейчас проматериться, брата. Ну как такое возможно? Как? Чертова жизнь, какие еще сюрпризы ты мне преподнесешь? — Так, на сегодня всё. На следующем уроке летучка по теории, будьте готовы все. Староста, сфотографируйте, пожалуйста, список терминов и всем разошлите.       Нас отпустили. Пары сегодня были такие нудные. Особенно для моего нынешнего состояния. Сидеть на месте не хочется, воздух кажется безумно душным, жарко. Но время медленно-медленно перебиралось с одной минуты на другую. Читая истории о коме, я постоянно смотрел на это идиотское время. Казалось, что прошло полчаса, но всегда проходила лишь пара минут. А так хочется выйти уже отсюда. Впрочем, как раз сейчас уже и выходит вся группа. Отлично. — Ты домой? — друг окликает меня, когда мы вышли из аудитории. — Ну… не совсем. Я в больницу. — Эм, зачем? Надеюсь, ты решил-таки проверить свое состояние? — Я еще не могу сказать. Со мной всё нормально, я иду к одному человеку. Я расскажу позже, — который раз за день уже обещаю ему это. — Ох, ладно. Ты пешком? — Да, у меня нет желания сейчас толпиться в маршрутке.       Оказалось, что Дею нужно в ту же сторону. Но не до самой больницы, а примерно на полпути. Так что шли мы половину дороги вместе. А еще я безумно хочу пить. Причем, именно воды. Даже не просто воды, а холодной воды. И что самое странное? А то, что в супермаркетах я не нашел холодной воды. Обычную — да. Но в холодильниках стояли лишь энергетики, холодные чаи, газировки и прочая дрянь. Что за бред? И, как ни странно, холодную воду я нашел только в небольшом уличном ларьке. Я обошел кучу магазинов для того, чтобы в итоге найти искомое там, где ожидал меньше всего. Логики во всем этом абсолютно нет.       Достаю телефон, ибо я забыл позвонить врачу. Будет весело, если я приду, а меня пошлют куда подальше, так как ни время для гостей. — Учиха? — раздается уставший голос Цунаде. — Да, это я. Сейчас можно прийти? Просто, я почти уже на месте, но забыл вам позвонить. — Ох, сейчас?.. — неужто нельзя? Ну почему я раньше не додумался позвонить? — Впрочем, да. Думаю, можно. Итачи как раз проснулся недавно. И мне есть что тебе сказать. — Хорошо, тогда буду минут через пятнадцать.       Видимо, мне немного повезло и мой нежданный визит не обернется нежеланным скорым возвращением домой. Осталось пройти пару-тройку улиц.

***

— Прежде, чем пройдем в палату, хочу обсудить и объяснить его состояние, — Цунаде опускается на стул в коридоре реанимации. Я следую её примеру. — Да, конечно. — Снова удивляет. После твоего визита он не спал до ночи, что для него необычно. Организм слаб, поэтому он спит сейчас дольше обычного человека. А вчера прям оживился. Видимо, на него так повлиял приход родного человека. А сегодня на занятиях с логопедом у него получилось сказать две фразы, не идеально, но получилось. А он лишь восьмой день в сознании, — она хоть и говорит устало, но воодушевленно, а на лице явное восхищение и удивление. — Знаете, я сегодня весь день всё это изучал. Конечно, я не знаю столько, сколько вы. Но теперь я хоть понимаю, о чем вы говорите. Я ведь никогда раньше не задумывался о коме. И уж тем более не знал, что всё это так сложно, — я замолчал на мгновение и снова продолжил. — Но ведь это правда почти нереально. Десять лет, и у него такой прогресс. Как так? — Я тоже в недоумении. Но, скорее всего, это связано с молодым организмом. Ему сейчас двадцать два года, а не тридцать-сорок и более. Да и впал он в раннем возрасте. Так что шансов на восстановление намного больше, чем зачастую у людей среднего возраста. Но всё равно это очень странно. И всё же, разве оно не к лучшему? — Более чем. Я хочу поговорить с ним. Именно поговорить, но вряд ли это произойдет скоро. Я не могу принять факт того, что это мой брат. Вот и всё. Но я проявляю интерес к этому человеку. Вы мне этой новостью мир перевернули, разрушили мои представления. Что мне теперь делать? Как принять всё это? Я ведь… даже не готов. Ведь рано или поздно он выйдет из больницы. А у меня… нет ни квартиры нормальной, ни постоянной работы. Сколько у меня времени? Это ведь не так быстро и легко исправить, — да, пожалуй, об этом я переживаю чуть ли не больше всего. У меня были некоторые идеи, но они очень шаткие. — Ну, здесь я уже маловероятно смогу помочь даже советом. Но время у тебя есть. Ему еще многое предстоит. — Да я понимаю. Но… Ладно, я подумаю над этим еще не раз. — Сегодня утром у него поднялась температура почти до тридцати девяти. Но это нормально для людей в таком положении, так что, думаю, беспокоиться не нужно. Сейчас всё в порядке. — Тридцать девять? — я удивился. — Да. И еще. У него стало лучше получаться двигать руками — дрожь почти прекратилась. Ладно. Пошли, но меня в палате не будет. У меня еще куча дел. Ну и не стоит больно долго там пребывать, у него еще процедуры есть сегодня вечером.       Мы подходим к двери палаты. Врач открыла дверь и, заглянув внутрь, лишь сказала: «Итачи, к тебе Саске». После этого она попросила меня позвонить ей перед тем, как я соберусь уходить, потом направилась куда-то вдаль по коридору. Я очень плохо знаю это отделение больницы.       Прохожу в палату. Сегодня мне уже не так неловко, это, опять же, скорее всего, из-за таблеток. Подхожу ближе и, не найдя вокруг чего-то более подходящего, сажусь на самый край кровати… Так же можно, да? Надеюсь. Поворачиваюсь и медленно перевожу взгляд на Итачи. Цунаде не преувеличивала — он и правда выглядит живее, чем вчера. — Эм… привет, что ли, — господи, что я несу, — мне по-прежнему странно с тобой разговаривать, прости. Но знаешь… спасибо. Вся эта неожиданная история так повлияла на меня, что я будто бы переродился. Мне сложно принять, что у меня есть родной человек. Для тебя ведь не новость, что… родители погибли? — он кивнул. — Ну вот. Знаешь, столько всего произошло, а я даже не знаю, как тебе всё поведать. Как же это странно…       Я решил его получше рассмотреть. Конечно, пока в этом всём нереально узнать настоящего живого человека. Но сегодня его бледность приобрела более телесный оттенок. В глазах, что сейчас с какой-то слабой, еле-еле заметной, теплотой смотрели на меня, появился живой блеск. И сейчас я вижу отросшие тёмные, но безжизненные волосы. Он по-прежнему выглядит измученным и больным. Хотя, а что я должен был ожидать за один день? А еще сегодня у него приподнята голова и он немного в полусидячем положении из-за подъема подушек в вертикальное положение. Ну да, я читал, что, вроде, после комы люди не могут какое-то время держать голову без болей в шейном отделе. — У тебя сегодня получалось что-то сказать? Мне Цунаде сообщила, — у него дрогнули пальцы руки, что лежала поверх легкого одеяла. —… Да, — тихий, но громче вчерашнего голос. Я так понимаю, что нормально поговорим мы еще нескоро. Кстати, теперь этот голос кажется мне очень слабо, но знакомым. Совсем немного. С чего бы это? — Хоть я и не знаю тебя, но… Почему-то мне не всё равно. Серьезно, хочется поддержать тебя и всё в этом духе. Никогда бы не подумал, что со мной может подобное произойти. Я сейчас далеко не в хорошем положении живу, но теперь у меня есть настоящая мотивация на то, чтобы менять эту жизнь. Я даже не один раз думал о самоубийстве. Но теперь это кажется чем-то далеким. После того, как я узнал, что у меня есть… брат. После этого у меня появилась какая-то цель, которую я еще не могу осознать, но она появилась. Мне теперь есть, для чего жить, для чего меняться. Я не уверен, что у меня многое получится, но я не хочу оставлять всё так, как оно есть сейчас.       Закончив речь, я заметил, что Итачи улыбнулся. И это была настоящая улыбка. На этом безжизненном лице такая живая улыбка. Звучит это страшно, но выглядит не столь ужасающе. Я опять чувствую тепло в душе, такое, что оно и впрямь согревает, расползается по всему телу изнутри и освещает всё вокруг. Возможно, я потихоньку уже принимаю тот факт, что у меня есть брат. По крайне мере, я счастлив, что сейчас нахожусь рядом с этим человеком, рад его реакции, рад, что это еще один человек, помимо Дея, которому не всё равно, судя по всему. Но осознание того, что это мой родной человек, категорически разъединяет его от одной линии с Дейдарой в этом плане. Так странно. — Скоро, — я даже немного вздрогнул, выходя из размышлений. Итачи снова пытается что-то сказать, и у него практически получается, только очень хрипло. — справлюсь, — звучит немного отрывисто. — Ты же не против, если я буду переспрашивать? — лёгкий кивок, — Если ты имел в виду, что постараешься быстрее оправиться, то… В любом случае, мне еще нужно многое сделать. Честно, буду на седьмом небе от счастья, если твоя речь восстановится быстрее всего. Ты же понимаешь, сколько мне всего хочется спросить, сколько узнать? Я тебя совсем не помню. Совсем. Я помню даже нескольких ребят, с которыми меня ничего, кроме банального знакомства, не связывает. Но просто помню, что были такие. А вот тебя… родного брата… я не помню вообще.       Неотрывно смотрим друг другу в глаза. Тут вдруг он медленно приподнял руку и, как я понял, жестом подозвал меня ближе. Надеюсь, я правильно понял, а то неловко выйдет. Я пододвинулся на боковом краю кровати с уровня его ног до уровня груди. И снова жест. Наклониться? Немного склоняюсь над ним. Он протягивает руку к моей повязке на лбу, которая закрывает шрам. Я даже отшатнулся от неожиданности, но не поменял положения. Итачи проводит по ней большим пальцем, замечаю, что даже это действие ему дается нелегко — взгляд выдает напряженность. Теперь он пытается сдвинуть повязку, в чем я сам уже решил помочь, стягивая её на шею. — Ты вспомнишь, — хриплый, но уверенный голос. — Вспомнить тебя? А ты уверен в этом? В том, что спустя столько лет я способен еще что-то вспомнить? Я не вспомнил ни единого момента за десять лет, Итачи, — снова чувствую неловкость. Тем более, находясь так близко с ним и называя по имени, которое прежде никогда не слышал.       Он не ответил, а лишь рассматривал мой шрам, пару раз проводя вдоль и поперек него рукой. Никто его еще не трогал. Никто. До этого момента. А я даже ничего не предпринимаю, даже не чувствую ничего, только какой-то ступор. Словно нельзя даже двигаться в этот будто невероятно важный и тайный момент. Мне просто хочется ему доверять. Этому практически незнакомому человеку, которого вижу второй раз в своей жизни. Сейчас я и правда чувствую, что, может, это действительно мой родной человек. Просто так сложно это всё принять. Но я постараюсь, Итачи, постараюсь. Если это и правда так.       Итачи, расскажи мне хоть что-нибудь. Что-то из моего забытого детства. Я так хочу хоть что-то вспомнить, хоть немного из того счастливого времени. Того такого беззаботного, простого, детского времени, когда мы никому ничем не обязаны, когда мы вольны в своих мечтах и желаниях, когда нам не нужно заботиться о заработке, когда нам всё равно на окружающих и мы максимально честны как перед собой, так и перед другими. Ведь в детстве всё так просто. Ты только начинаешь свою жизнь, ты еще можешь выбрать что-то, можешь не совершить ненужных ошибок. Ты волен. Волен делать то, что тебе вздумается, главное, лишь бы родители не узнали, что ты ушел гулять куда-то дальше двора. Что может быть прекраснее?       И я ничего из этого не помню. А как мне порой хотелось, чтобы у меня были родные братья или сестры? Я и правда хотел, когда мне было лет восемь-двенадцать. И я даже не подозревал о тебе, Итачи. Почему, мама? Почему, отец? Почему вы мне ничего не говорили? Я был бы тогда счастлив. Даже учитывая то, что мой брат без сознания лежит в реанимации. Да мне было бы это не столь важно. Уверен, я бы прибегал столько, сколько мне было бы позволено, в эту больницу.       Я бы рассказывал своему молчаливому и безжизненному брату о своих успехах, о друзьях, об интересных случаях в школе, о происходящем дома. Я был бы так счастлив. А что теперь? Почему вы не думали о таком варианте развития событий, родители? Почему? Вы не верили, что он сможет выбраться? Почему? Почему вы считали меня настолько психически не устойчивым, что не перенес бы этого? Столько вопросов «почему». Но я их уже не смогу никому задать. И теперь… Я должен что-то с этим всем делать. Я, один. А ведь было бы всё намного проще, если бы не эти «почему».       Отодвигаюсь от Итачи, выпрямляюсь, но не отсаживаюсь дальше. К этому человеку теперь я чувствую такую странную теплоту, тягу. Родную. Я редко привязываюсь к людям, практически никогда. Ведь это так опасно. Тебя могут предать, подставить, обмануть, использовать тебя. Но я уже привязался к этому странному брату, которого так сложно принять за него. Да, я буду теперь стараться. — Итачи, мне безумно хочется верить, что ты мне родной человек. Я так плохо тебя знаю еще, но действительно чувствую, что это так. Просто где-то на подсознательном уровне. Мне стыдно говорить о моей нынешней жизни, но… обещаю, тебе — неизведанному для меня человеку, обещаю, что я изменю всё. Я не знаю, сколько у меня уйдет времени, но я изменю. А ты… брат, — всё еще с усилием выговариваю это слово, — скорее возвращайся к полноценной жизни. Мне сложно говорить всё это, но эти слова искренние. Я так скучаю по семье, что у меня была. Родители… сейчас их нет. Жизнь моя под откосом. И тут вдруг… у меня снова есть семья, — чувствую дрожь в губах и отворачиваюсь от внимательного взгляда. — Я пойду. Цунаде предупредила меня, чтобы я не задерживался надолго. Я не знаю, когда приду в следующий раз. Нужно и на подработки являться, да и учеба тяжелая на архитектуре. Но я буду стараться как можно чаще приходить.       Последний раз смотрю на него, после чего встаю, беру свою небольшую сумку с учебы и направляюсь к двери. — Я счастлив.       Это я услышал сразу перед тем, как закрыл за собой дверь. Он счастлив? Из-за меня? Я привык к тому, что доставлял людям проблемы, даже если они говорят, что всё нормально. Я привык быть виноватым. А сейчас… Из-за меня человек счастлив. Черт, кажется, я и сам сейчас просто расплачусь. Да что уж там, у меня на самом деле ком в горле. И я чувствую эту влагу в глазах, которая наполняется, заставляет моё зрение расплываться, после чего, наполнившись слишком сильно, стекают первые слёзы. Но это слёзы счастья и неверия. Слёзы от того, чего я так долго не мог почувствовать. Семья, тепло, искренность.       Я ожил. Даже если это продлится короткое время, я всё равно счастлив. Хотя бы в это мгновение, оно для меня уже многое значит. Прислоняюсь к стене и начинаю беззвучно плакать, ощущая, как с моей души обрывается какой-то многотонный груз, что тянул меня за собою на дно, а сейчас отвязал меня от себя и отпустил, давая свободу, давая вдохнуть свежего прохладного воздуха. Я успокаиваюсь, вытираю глаза и звоню Цунаде.       Когда я добрался до её кабинета, то мы снова с ней поговорили. Она спросила о том, как себя повел сегодня Итачи, были ли какие-то отклонения в поведении. Она очень удивилась, когда я ей сказал, что он отвечал на некоторые мои реплики и смог управлять рукой без дрожи второй раз за день. Удивительный человек. Мы договорились о времени, в которое я могу посещать больницу и когда могу звонить. Теперь же я вернусь домой. И да, чувствую, что на подработку меня сегодня всё-таки вызовут. И надо бы всё обдумать на «новую» голову. Но я знаю, что нельзя сильно поддаваться этому состоянию. Как бы то ни было, но сейчас я на дне. И быстро я не выкарабкаюсь, как бы ни пытался. Но теперь у меня есть настоящая мотивация, есть семья.       Я дома. Мне по-прежнему сложно называть это домом. Я даже могу назвать им уже палату в больнице, но никак не это. А если подумать о самом худшем — ключи ведь не только у меня, но и у ненавистного хозяина жилья. Несколько раз он приходил совершенно без предупреждения, считая это нормальным. Ладно, я не хочу сейчас о нём думать. У меня появились куда более важные проблемы.       Несколько раз я даже обдумал решение, что… может, мне бросить учебу? Может, работать художником или пойти в дизайн? Или найти постоянную работу. Но без образования меня никуда не возьмут, разве что в нелегальные компании типа той, где я и подрабатываю иногда. А художником в нашем городе особо не заработаешь. Живым изобразительным искусством интересуются как раз лишь старики. А молодые сконцентрированы больше на цифровых вариантах. И… мне сейчас хочется послушать музыку. Да и нужно конспекты переписать уже. Это быстро, потом позвоню на подработку, что-то давно они мне ничего не сообщали.