Пропасть

      Это странное, но прекрасное чувство, когда ощущаешь себя совершенно чистым пустым листом. У Саске сейчас было именно так. Но он понимал, что путь ему теперь предстоит нелёгкий, как и Итачи, вот только в разных сферах. Вечернее время уже подходит к ночному, а Саске только-только разобрался с тем материалом, что пропустил в колледже за эти два нелегких дня. Сессия скоро. Или иначе говоря — ад. Надо доделать все работы и сдать, а долги были у всех без исключения. Устало потянув руки, Учиха достал телефон и отыскал в контактах номер Конан. Гудки были долгие, но, когда он уже собирался сбросить вызов, раздался тихий голос девушки: — Саске? Ты? — Да. У вас что-то там случилось? Давненько я не слышал звонка от вас, — почему-то Саске ответил ей так же тихо, но это, скорее, от усталости. — Ну… есть такое. К нам полиция опять привязалась. Всё им не хватает. Помнишь, сколько уже взяток было? Теперь снова. Надеюсь, Ямато разберется скоро. Но тебя пока трогать не будем — опасно. Кстати, еще и куда-то пропала часть товара. Благо, незначительно… но всё равно. — Оу. Еще и пропажа? Со склада что-ли? — она угукнула в ответ. — М-да. И не надоело копам еще? Чуть не забыл. Но раз такая ситуация там… Слушай, у меня осталось всего пять таблеток. С этим тоже никак? — Погоди, вспомню… Паксил? — Да. — Доступа к складу сейчас у нас нет. Но что-то оставалось в сейфах, я поищу. Тебе срочно? — Ну, желательно на этой или следующей неделе. — Завязывал бы уже, — со вздохом произнесла Конан. — Я не пил месяца два, а сейчас снова. — Ох, ладно… Я поищу, в ближайшее время позвоню. — Спасибо, давай.       Завершение вызова. Он действительно старался отвыкнуть от «любимого» антидепрессанта. Но вот только не у всех это получается. Он принимал его почти что беспрерывно на протяжении полутора лет. Естественно, что после попытки отмены у него ничего не вышло. Голова постоянно кружилась, бессонница ударила с новой силой, психическое состояние нестабильно, тремор… Хоть и продержался два месяца, а толку? Он знает, что выпей он несколько таблеток — сразу станет легче. Это уже не то, что физическая зависимость, а куда более — психологическая зависимость. И кто ж знает, что из этого лучше… Когда при любом ухудшении морального состояния руки тянуться к заветной пачке, как к магниту, и это невозможно контролировать. Завязать? Вряд-ли у него это пока выйдет.       Да уж, теперь и работы у него на это время нет. Разве что, можно снова что-то рисовать, так что он берет свой блокнот из шкафчика стола и листает его до последних записей. Здесь были номера и идеи заказчиков. Вот только ему ничего из этого не нравилось — всё скудное, однообразное и неинтересное. Видимо, не светит ему заработка сейчас, но рисовать хотелось безумно. Вот только что?       И нет, он сейчас не будет подготавливать краски, холст, не будет наливать воду. Он хочет рисовать карандашом, просто зарисовку, а может и эскиз для более серьезной работы. Поэтому, он берет в руки тонкую папку с листами для графики формата А4 и любимый карандаш мягкости В2. Он, переходя в полулежащее положение на кровати, сгибает ноги в коленях, что теперь служат опорой для листа на твердой подкладке.       Ступор. Что рисовать? И тут в его голове всплывают недавние события. Итачи. Его черты лица, которые всё еще плохо видны из-за болезненного состояния. Они ни капли не отдают чем-то знакомым. Саске задумывается и сам не замечает, как его руки начинают делать первые штрихи, первые наброски. Создается впечатление, будто руки рисуют сами по себе, а хозяину остается только наблюдать с удивлением. Точнее, откуда-то из головы берется эта непонятная идея, но она так быстро воплощается в реальность, что он сам за ней не успевает.       И вот появились первые очертания. Сцена… Рояль? Да, рояль. Небольшой зал, рисуются зрители вокруг сцены. И далее добавляются тени, создавая сумрачную атмосферу и лишь на сцене мягкое освещение. Но ладно… Руки продолжают наносить штрихи, а Саске остается лишь не терять этого настроя и дальше воплощать что-то из своего подсознания. И вот, спустя несколько минут непрерывных штрихов, это уже похоже на незамысловатую зарисовку. Но вот только. Есть одно но. Зрители есть, а инструмент остается без своего музыканта. И художник даже не знает, каким этого музыканта изобразить. Снова ступор. Ему не будет нравится что-то рандомное, так что тут будет пока пусто. Но это пока что.       Как вдруг в его голове что-то щелкает, в глазах помутнело и он хватается за неожиданно резко заболевшую голову, которую будто бы пронзили копьем.       — Саске, отдай камеру! — Ну ма-а-ам! Я сам хочу!       Вокруг раздаются шумные аплодисменты, с некоторых сторон разносятся восхищенные возгласы. Мальчик оглядывается вокруг и держит в руках камеру, которую, видимо, не понимал, как включить, но не хотел отдавать родителям. Его широко распахнутые глаза устремляются на середину сцены, а именно, на человека за клавишным инструментом. Но ничего не было видно из-за людей, которые то вставали со своих мест, то садились обратно. Юный Учиха попытался забраться ногами на свое зрительское креслице, но совсем забыл, что оно переворачивается, так что спустя пару мгновений он безнадежно упал. — Саске!!!       Микото встревоженно вскочила со своего места и нагнулась к ребенку, помогая ему встать. Но вот только Саске странно себя повел для ребенка. Вместо того, чтобы заплакать или испугаться, он искренне смеялся над своей глупостью. Мать же обеспокоенно осматривала его и расспрашивала о том, не болит ли у него что. Нет, не болит, он выглядит даже куда более, чем счастливо.       Саске ошарашенно открывает глаза, не в силах пошевелить ни единой частью своего тела. Но он так и не увидел того музыканта на сцене. Но что это было? Воспоминание? Дрожь проходит по телу, и Саске судорожно выдыхает, пытаясь успокоить свое взбунтовавшееся сознание. Рассеянно взглянув куда-то на шторку, будто ища в ней какое-то объяснение или поддержку, он пытается снова прокрутить этот фрагмент в своей голове. Видимо, это и было какое-то утерянное детское воспоминание. По крайней мере, своих родителей он там узнал. Спустя десять лет появилось его первое воспоминание. Видимо, нужен был хоть какой-то толчок к прошлому.       Теперь он снова взглянул на свой рисунок. Там всё было именно так, как и в обрывке воспоминания. Он точно сохранит свой рисунок. Он всё еще не закончен.       На следующий день май резко превратился в октябрь, затемняя всё небо серыми и черными тучами. Сразу же повисла духота, появилась сырость в воздухе, почувствовалась вся его тяжесть. Сегодня была всего одна пара, что произошло в следствие срочного собрания преподавателей. Так что учеба пролетела совершенно незаметно, сейчас студенты расходились по своим делам. Саске, как обычно, шел с Дейдарой, который нервно поглядывал на своего отстраненного друга. — Саске, ну так ты мне скажешь? — как бы то ни было и как бы Дей ни старался всегда понимать чувства Учихи, но терпения ему частенько не хватало, а вот любопытства — вполне.       Повисла тишина, после которой послышался глубокий вздох Саске, который, наконец, собрался с мыслями. — Я даже не знаю, с чего мне начать, правда… — Да уж начни хоть как-нибудь, — в его голосе появились нотки раздражения. — В общем, как бы странно это не звучало, у меня брат из комы вышел, — снова повисла тишина, — старший.       Сделав еще несколько шагов по пути, Дей резко остановился и оцепенел, осознавая сказанное. — Ч-чего?.. У тебя брат есть? — его голос был шокированным, но тихим. Будто ему что-то мешало произносить слова. — Я сам узнал только во вторник, когда мы не пошли на учебу. Мне позвонили из больницы чуть ли не ночью.       Саске рассказал ему довольно кратко, но самое главное, ведь он и сам-то еще не может это всё в своей голове полностью сообразить. Дей ни на секунду его не перебивал, лишь стоял в ступоре и воспринимал информацию. На какое-то мгновение Саске даже показалось, что Тсукури эта новость шокировала еще больше, чем его самого. — Почему… Почему от тебя это скрывали? — после долгой паузы Дей все-таки сориентировался и проморгался глазами, что уже покалывали из-за недостаточного увлажнения, которому способствовал ступор обладателя этих глаз. — Я бы и сам хотел это знать. Цунаде, врач брата, мне это объяснила только тем, что мои родители боялись за мое восприятие этой новости. После того, как я получил этот шрам, — он указал на свою белоснежную повязку, — у меня была частичная амнезия. Своего брата я не помнил. А так как он впал в кому и имел очень малые успехи на выживание, то родители просто решили мне этого не говорить. Я искренне не понимаю их намерений. Мне кажется, это было довольно глупо. — Это не столько глупо… сколько ужасно, — пробормотал задумчиво Дей, после чего друзья наконец-то сдвинулись с места и пошли дальше. — Не говорить собственному сыну о его брате… Саске, я даже не знаю, что в таких ситуациях нужно говорить. Что ты делать теперь будешь?       Учиха закинул голову кверху, устремив взгляд в темное небо. Он вспомнил ту искреннюю улыбку Итачи, вновь почувствовал невероятное странное тепло и сам от этого захотел улыбнуться, закрыв глаза. — Не знаю… Меняться, Дей, меняться. Не знаю, как мне это сделать. Но это теперь моя цель. Только вот… я сейчас не имею практически ничего. Ни работы, ни денег, ни жилья нормального. И всё это нужно как можно быстрее исправить. — Ну… Может, я смогу чем-то тебе помочь. Насчет работы и жилья могу поспрашивать знакомых, — он с задумчивым видом поднес согнутый указательный палец ногтём к губе, — Не могу, конечно, что-то обещать, но я постараюсь. — Правда? — Дей кивнул в ответ, — Спасибо тебе… Черт, да я уже тебе по самый гроб обязан, — Саске усмехнулся и добро взглянул на друга. — Хм, ну как хочешь, вот при смерти и возьму с тебя, — теперь уже Дей как можно более «по-дьявольски» постарался рассмеяться, получив за это не больно локтем под ребро.       Когда Саске вернулся домой, то в первую очередь он начал листать сайты с работой. Да её даже нет… Менеджеры, уборщицы, снова менеджеры, специалисты по продажам, продавцы-кассиры, и вновь продавцы и менеджеры. И так практически все варианты. А то, что его привлекало — не подходило по графику. Куча предложений по продажам… Но нет, он не умеет продавать. Он не может. Для него это воспринималось как «втюхивание товара любой ценой и враньем, лишь бы взяли». Он так не мог. Курьеры же по графику должны были работать с 8.00 до 21.00, либо с автомобилем. У него учеба и нет прав. Оставалась лишь надеяться на Дея.       Тут его отвлек неожиданно появившийся вызов на дисплее включенного телефона. Конан! — Да? — Саске! — она звонко крикнула, так что парень непроизвольно отдалился от телефона, но дальше девушка уже успокоилась и говорила куда тише, — Я нашла одну пачку, но в этот раз выйдет дороже процентов на пятнадцать из-за сложного положения. Тебя устроит? — Да… У меня всё равно нет выбора — я без них просто не смогу обойтись. — Только… Нужно тогда быстрее. У меня есть только свободный час на этот момент. Далее снова будут разбирательства с копами. Ты сможешь? — Да, я пока свободен. Где ты? — Я сейчас у Хидана по делам. Ты же знаешь, где он живет? — Да, тогда через сорок минут подойду, — сброс вызова.       Хидан — одногруппник Саске. И это один из немногих, кто знает про его подработку. Хидан тоже в этом участвует, но он является одним из управляющих этой ювелирной фирмы, хоть по нему этого и не видно.       Дошел Саске быстрее, чем думал, так что через двадцать пять минут он был уже в квартире. Пройдя в зал, он увидел своих знакомых, как ни странно, на полу, раскладывающих какие-то договоры и подсчеты со списками. — Конан, вот, — он подошел к девушке и протянул ей деньги. — Угу, держи, — Конан достала из сумки коробочку белого цвета с незамысловатым узором из точек. — Спасибо тебе. — Ничего. Благо, хоть что-то сохранилось.       Саске проверил наличие. Да, всё верно, сто таблеток. Этого хватит на несколько месяцев, если он не будет делать передозы. Но это маловероятно — организм привык и нормальная дозировка действовала слабо. Всё же, немного потупив, Саске решил прояснить ситуацию, наблюдая за тем, как сосредоточенно Хидан всё проверяет. В колледже он совсем не так себя ведет, Саске всегда поражался ему. — А что конкретно случилось? — Да достали они, блять! Какого хера-то им надо! — оу, видимо, Хидан и правда на нервах, а выглядит таким спокойным. — Успокойся, всё будет нормально, — Конан постаралась как можно уверенней это сказать и, не отрываясь от бумаг, отвечала Саске, — На этот раз они нашли каких-то свидетелей нашего «криминала», которых нигде и видно не было. По-моему, они даже не из этого города. Черт, да тут полиция людей подкупает. Чего они от нас, людей простых, ожидают тогда? Благо, мы успели продать большую часть товара и на складе практически ничего не осталось — завоза не было. А половину оставшегося еще и разворовали. Ямато сам уже не может терпеть, даже что-то про убийство этих шавок губернаторских говорил, видимо, вовсе не в шутку.       Хидан, слушая эту всю головную боль, очень заметно пытался сдерживаться, чтобы не сорваться. — Да уж… Если что, то я могу чем-то помочь, если будет очень нужно… — Ты не официально работаешь у нас. Спасибо. Но только в самом крайнем случае, может быть.       Попрощавшись, Саске направился было домой, но вспомнил, что ему нужно в художественный магазин. Была нужна широкая синтетическая кисть и белый акрил. В больницу он сегодня уже не успеет, но Цунаде позвонит часов в девять вечера, как и было обговорено в последнюю встречу. Но ему безумно хотелось навестить Итачи. И на этой неделе он обязательно сделает это сразу, как только появится такая возможность.

***

— Итачи, ты сегодня как? — спросила Цунаде своего пациента, при этом что-то быстро записывая в блокнот.       Учиха уже час как проснулся. И, о чудо, пальцы теперь тоже не дрожали, когда он старался ими двигать, как и руки. Правда, делать он мог это недолго. Но, всё же, тоже радость. Лицо постепенно начинало приобретать всё более телесный оттенок, который для всей их семьи всё равно тоже был довольно бледен, но красиво бледен, а не так болезненно. Глаза всё живее смотрели на мир. Но вот только со зрением теперь были проблемы — изображение то двоится, то троится, а то и вовсе расплывается. Но это тоже, должно быть, временно. Но только насколько временно? — Мне лучше, — голос, видимо, тоже улучшается. — Ногами еще не получается двигать вообще?       Итачи постарался, но в итоге у него просто... ничего. Он с грустью покачал головой. — Не стоит расстраиваться, ты быстро идешь на поправку, даже очень, — она остановилась в своих записях и посмотрела на него, улыбнувшись. — Видел бы ты Саске, когда он зашел ко мне вчера после того, как побыл здесь. Он тебя еще толком-то не знает, а ты уже для него столько значишь, Итачи, — пациент теперь неотрывно смотрел на неё заинтересованным и вмиг потеплевшим взглядом. — Он будет стараться ради тебя, а ты ответь ему взаимностью. Вот тебе и мотивация на реабилитацию. Скорее возвращайся к своему брату, что так долго желает вернуть свою семью, что так скучает по ней. Уверена, у тебя-то точно получится. Ты так молод, у тебя всё еще впереди.       После этих слов она снова сделала какие-то записи, оставила ему расписание сегодняшних процедур и время занятий с логопедом. Затем вышла из палаты, оставив Итачи наедине со своим разумом и сказанными словами. Да, для него самая мощная мотивация — вернуться к своему брату, вернуться к жизни, вернуться к музыке. Он хочет жить. Но сейчас у него внутри еще и ненависть к себе, к своей слабости, что приковала его к этой кровати. Он потерял десять лет жизни. Но, по крайне мере, он хотя бы примерно знал, что за это время происходило с Саске, но ему он это скажет позже. Когда они смогут полноценно поговорить. А ведь он даже не догадывается.       А ведь когда-то Итачи выигрывал соревнования. Когда-то лазил по деревьям, да по яблоням. И это было из-за просьб Саске: то гнездо скворцов ему покажи, то яблочко достать настоящее. Итачи мягко улыбнулся на эти воспоминания, что так грели душу, но одновременно и тяготили из-за того, что брат этого не помнил. Но он, как старший брат, обязательно вернет ему эти моменты. Даже если Саске сам не вспомнит.       Как же хотелось, наконец, уйти из больницы, перестать быть каким-то овощем. Так хотелось взглянуть на мир спустя столько лет в темноте. Нужно будет приспособляться, учиться заново жить. Грустно. Но и нереально интересно одновременно. Но главное — он должен помочь Саске. Не важно как, но он должен. И обязательно сделает это.       Старший Учиха, уже с решительностью, вновь пытается достучаться до своих ног, пытается хоть на миллиметр поменять их положение. Но не выходит ничего. От отчаяния невозможно избавиться. Невозможно просто смириться и понять, что это всё естественно. Это слишком медленно! Нужно как можно быстрее выбираться отсюда. Ему так надоели уже эти стены, этот вечный однообразный вид из окна, который открывает ему лишь взор на окна другого отделения больницы. Не видно даже неба, тут постоянно сумрачно.        Он хочет увидеть солнечный свет, который отражается чистейшим золотом на молодой летней траве. Он хочет пройтись с братом за городом, в дали от шума, как это было раньше. Хочется снова играть для него… Сколько всего хочется. И снова стало грустно, так, что охота реветь. Но он не будет, не такой у него характер. В нем самой природой заложена твердость и уверенность. Он ни за что не будет сдаваться или мириться. Никогда. Он будет пытаться снова и снова, но достигнет своего.       Неожиданно послышался звонкий стук. Это… Стук в окно? Что? Итачи повернул голову в сторону и увидел, что какая-то птица смотрит в палату, видимо, уцепившись за карниз. Птица ворочает головой, смотря то одним глазом в помещение, то другим, неустанно моргая. Это был простой ворон. Итачи никогда не верил в то, что эти черные птицы — символ хаоса и несчастья. Он любил их всегда, они его привлекали и своим образом, и их громкими возгласами. А читая порой про символику этих птиц, он лишь вдохновлялся на импровизацию по черно-белым клавишам. И сейчас эта могучая птица, постучавшаяся в окно его палаты, придала ему еще большей уверенности, что он всё сможет. Он считал воронов хорошим знаком. А ведь люди далеко не часто видят этих птиц. Но Итачи будто бы притягивал их к себе.       Жди, Саске, ты только жди.