Забвенная история Мэри Сью

— Сильнее, сильнее тяни, — прошептала Марья, прикусив нижнюю губу, в то время, как руки сильно вцепились в спинку стула. — Так ведь и помрешь! — задумалась Сонька и еще сильнее дернула ленты, затягивая корсет. Подготовка к балу шла полным ходом. Сначала Марье сделали прическу в стиле барокко, прямо как из Галантного Меркурия: накрученные темно-русые волосы собрали в красивый невысокий пучок, украсив его розами и лентами, а по лицу, ближе к ушам, пустили несколько вьющихся прядок, что добавило прическе невероятное очарование! Платье пришло еще вчера днем, красивое, легкое, прямо как на рисунке, в точности как описывала его Марья. Надев, его она восторженно ахала и крутилась в зеркале целый день, предвкушая завистливые глаза других дам, болезнь отошла на задний план, хотя Марья по-прежнему чувствовала себя неважно… — Если помру, то хотя бы красивой! — усмехнулась Марья, после чего жалобно выдохнула и попыталась скорчиться, но корсет не позволил, — Все, довольно! — Не боись, не помрешь! — произнесла Людмила Васильевна, которая с трепетом следила за подготовкой к балу, попутно вспоминая свои молодые годы и немецкое веселье, — От этого еще никто не помирал! — Кто знает, кто знает, бабулечка… — она присела на диван и нежно прижалась к бабушке, затем встала и жалобно надула губы, — Бал еще не начался, а я уже устала! — Не страшно! — сказала Людмила Васильевна и достала из мешочка какую-то маленькую баночку. Она подошла к Марье и поднесла баночку к ее носу, та подумала, что это новые духи и глубоко вздохнула. И через мгновенье, почувствовав внутри тела сильный жар, она закашлялась и присела. Людмила Васильевна засмеялась, — На возьми с собой! Только не так вдыхай, а по чуть — чуть, чтоб не грохнуться! — Бесова штуковина! — проворчала Марья и положила баночку на стол. Когда она пришла в себя, ей сделали макияж: напудрили лицо в несколько слоев, подкрасили брови, подкрасили глаза, стали румянить щеки. Но Марья представляла это слегка иначе и очень удивилась, когда вместо элегантных и нежных розовых щечек, на ее лице возникли огромные ярко-красные круги, которые никак не сочетались с платьем. Она рассердилась, — Это что- такое?! Не хочу такую гадость страшную! Сонька сотри этот ужас, без таких румян обойдусь! Когда Людмила Васильевна в комнату вошла, она обомлела, увидев такую картину: стоит Марья у зеркала, касается кончиком пальца помады и мягко, еле видно, растирает ее по щеке. — Сонька, сделай ей нормальные русские красные румяна! — потребовала Людмила Васильевна. Сонька, как ни пыталась открыть рот, все равно не могла ослушаться старшую госпожу и опять принесла свеклу. Увидев ее Марья пришла в бешенство! — Только попробуй! — грозно закричала она и затопала белыми кожаными башмачками, заметно покраснев от гнева, — Не позволю красоту испортить! Даже не приближайся ко мне, слышишь? — Ну чаво я могу тут сделать? Ничаво! — Сонька пожала плечами и посмотрела на Людмилу Васильевну. — Поступай как знаешь! — прошипела Людмила Васильевна, — Вот приедешь на бал, все дамы красивые и румяные, а ты оставайся бледным французским чучелом! — Вот и останусь! — Марья присела на край дивана и обиженно отвернулась, — Лучше уж быть «французским чучелом», чем русской матрешкой! — Замолчи! Ты больше не у немцев живешь! — грозно прорычала Людмила Васильевна и покинула комнату, сердито зашагав, — Оставайся одна! — Вот и славно! — Марья подняла нос и заулыбалась, подразнивая бабушку, — Мы с Сонькой и без вас управимся, ведь так? — Так вроде ж все готово! — Сонькины губы растянулись в нелепой улыбке, а глаза часто заморгали, — Мы вовремя управились, скоро уже начнется… — Скоро?! — перебила ее Марья, ее сердце екнуло от волнения, казалось вот — вот выпрыгнет из груди. Она сжала руку в кулак и глубоко вдохнула свежий воздух, приговаривая, — Я готова… Я готова… — Конечно готова, вон вся при параде! Прынцесса! — засмеялась Сонька, — Не переживай, ты так, госпожа! Все будет хорошо! Огромные напольные золотые часы звонко застучали, Марья вздрогнула и шепотом, но твердо произнесла: «Пора!». Она еще раз посмотрела на себя в зеркало и восхитилась: «настоящая princesse des fleurs!». Образ принцессы цветов действительно удался на славу, она была необычайно нежна и очаровательна. С ног до головы усыпанная цветами и кружевами она чувствовала себя легкой как пушинка, но красивой как львица. Платье село точно по фигуре, фрипон — юбка была очень пышной и легкой, а модест праздничной и величавой. На ногах были одеты легкие ажурные кожаные башмачки на высоком каблуке, на открытой шее превосходно расположилось золотое колье с александритами и алмазами в виде цветов, а на ушах — серьги из того же комплекта. Она вышла во двор, слегка трясясь от ветра и стала ждать, когда же за ней подъедет ее кавалер. И вот наконец у ворот остановилась большая золотая карета, запряженная белоснежными изабелловыми жеребцами в золотых облачениях. Она медленно, очень волнуясь, подошла к карете, затем помахала напоследок Соньке и скрылась внутри. — Ты прям вся при параде! — с восхищением улыбнулся Алексашка и осмотрел ее с ног до головы. — Вы тоже! — от волнения она вся покраснела и даже назвала своего друга на «вы». Марья поправила прическу, затем глянула в окно и удивилась, — А мы разве не в Кремлевский дворец едем? — Нет, а на кой-черт нам туда? — Меншиков нахмурился и посмотрел в окно. Девушка непонятливо захлопала большими глазками и тяжело вздохнула, Алексашка похоже кое, о чем догадался, — Ты в первый раз на бал, чтоль? — Ну да…– она грустновато вздохнула. Ее открытые плечи слегка тряслись от холода и волнения, — Знаешь, отчего-то мне очень страшно… — Не пужайся, не война же! Ты главное ко мне поближе держись, и ни на шаг от меня! — он серьезно взглянул на растерянную барышню, но что-то в его взгляде было таким нежным и мягким, что Марья не могла смотреть прямо в его большие синие глаза. — Ясно! Вскоре карета заехала во внутрь и остановилась рядом с другими каретами, самыми разными: от недорогих кожаных, до изящных стеклянных. Такие Марья видела только в книжках! Дворец явно был построен недавно, небольшой по размеру, но очень яркий и красивый, в стиле барокко, он не мог не привлекать всеобщее внимание. Она зашла внутрь и ахнула! Огромные, высокие расписные потолки, повсюду разнообразные предметы роскоши и декора, куда ни глянь, кругом золото и драгоценные камни! Марья стала крутиться в разные стороны, рассматривая расписные стены, разные картины и украшения. — Нравится? — спросил Алексашка и хвастливо ухмыльнулся, — Моя новая прелесть! — Твоя?! — удивилась Марья и еще раз внимательно посмотрела по сторонам, восхищаясь, — Brilliant (великолепно)! — Еще бы! — он гордо задрал нос и повел ее в специальный бальный зал, огромный по размеру. Но танцы еще не начались. Все гости сидели за большими столами, накрытые вышитыми золотыми скатертями, и поедали самые изысканные блюда. Марья украдкой осмотрела гостей и вспомнила слова Людмилы Васильевны. Ее тоже посадили за стол, где сидели совершенно незнакомые ей люди и о чем-то беседовали, Марья чувствовала какую-то неловкость и неуверенность, поэтому не спешила ни с кем заводить разговор. Вместо этого она внимательно осмотрела всех четверых человек, сидевших за столом. Первым она заметила нерусского мужчину лет тридцати в белом кудрявом парике с приятной внешностью и доброй улыбкой, от него приятно пахло духами… Рядом с ним сидела девушка лет двадцати пяти в светлом открытом платье с милой, но не очень выразительной, как показалось Марье внешностью. Ее светлые волосы были сильно накручены и уложены в пучок в виде сердца, от которого волосы отходили вниз по шее, глаза незнакомки светло-серого цвета все время оценивающе поглядывали на Марью. Когда их взгляды соприкасались, обе в неловкости отводили глаза и так практически всю трапезу. С другой от нее стороны сидели два рослых красивых парня, одетые в голландские платья, один со светлыми волосами, другой с каштановыми. От переизбытка чувств Марье и кусок в горло не лез, уже тем более алкоголь! Ради приличия она съела небольшой кусочек запеченного ягненка, но резко почувствовала боль в области живота и больше к еде не прикасалась. Она водила серебряной вилкой по блюдцу, отделяя одни кусочки еды от других, тратя время впустую и ожидая танцев. Наконец сообщили главную новость: «Царь приехал! Можно начинать танцы!». Заиграла приятная, спокойная музыка, предназначенная для менуэтов, все гости встали из-за столов и разбрелись по парам. Марья мысленно глазами искала Алексашку, который куда-то пропал, еще до того, как она села за стол. Пора начинать танцы, а его все нет и нет, барышня не на шутку разволновалась и нервно оглядывалась вокруг, пока не наткнулась на какого-то мужчину средних лет в светлом парике и в красивой одежде. — Mademoiselle, wirst du mir nicht die Bitte abschlagen, mit dir zu tanzen (Мадемуазель, не откажете ли вы мне в просьбе потанцевать с вами)? — на чистом немецком заговорил он и поклонился. Марья конечно замешкалась, но ей ничего не оставалось делать, кроме как дать согласие. — Natürlich (Разумеется)! — она сделала книксен ему в ответ. Под такт музыки на стала выделывать замудренные движения, как описывалось в книгах. И кстати говоря, у нее очень хорошо получалось и кружиться, и плавно разводить руками, и даже легко подпрыгивать, когда немец поднимал ее. О это показалось блаженством для юной Марьи, она очень сильно прониклась роскошной атмосферой бала и чарующей музыкой, которую играл, чуть ли не целый оркестр. — Du bist ein wundervoller Tänzer (Вы замечательно танцуете)! Bist du Russe (Вы русская)? — удивился немец, кружа барышню. Марья поблагодарила его за комплимент, но его вопрос погрузил ее в состояние легкого недоумения. — Да! Um die Hälfte (наполовину). — ответила она и слегка задумалась, — Und warum bist du interessiert (А почему вы интересуетесь)? — Ich habe viele russische Frauen gesehen, und ich sehe jetzt (Я видел много русских женщин, и вижу сейчас)! Und doch habe ich gemerkt, dass es noch etwas anderes in dir gibt, Europäisch (И все-таки, я заметил, что в вас есть что-то иное, европейское!) In deinem Gesicht, in deinen Manieren und Tänzen (В вашем лице, в ваших манерах и танцах)! Russen verhalten sich anders (Русские ведут себя по-другому)! — А разве это плохо? — на русском спросила Марья, но посмотрев на ничего непонимающее выражение лица иностранца, она все же перевела. Тот немного призадумался. — Не плохо! — очень неразборчиво, с немецким акцентом, проговорил мужчина, — Es ist nur eine seltsame Kultur! Sie ist überhaupt nicht! Ihr Russen sind unkultivierte Menschen! (Просто у вас культура странная! Ее вообще нет! Вы русские — бескультурные люди!) — Es ist schade, aber du verstehst einfach nicht die russische Kultur! Vielleicht ist es nicht dasselbe wie in Europa, aber das ist kein Grund, Menschen unkultiviert zu nennen! Es tut mir leid, dass ich ehrlich bin, aber es ist nur dumm! (Жаль, но вы просто не разбираетесь в русской культуре! Возможно, она не такая как в Европе, но ведь это не повод называть людей некультурными! Извините за прямоту, но это просто глупо!) — слова иностранца где-то в глубине души сильно задели Марью и она, не контролируя, сказала все, что думала! Затем, опомнившись, покраснела и отвела глаза вниз, чтобы окончательно не обидеть партнера. — Du hast einen eigenwilligen russischen Charakter (У вас особенный русский характер)! Das ist Russisch in dir! (Вот что в вас русское!) — усмехнулся иностранец, на удивление Марьи. Она вежливо, но слегка наигранно улыбнулась. Вот первая из трех партий менуэта закончилась и, вскоре к ним подошел Алексашка. — Гутен Абенд! — проговорил Алексашка и положил руку на плечо Марье, затем спросил, — О чем шепчемся? — Oh, Herr, diese außergewöhnliche junge Dame hat mir von der russischen Kultur erzählt! (О, сер, эта необыкновенная барышня рассказала мне о русской культуре)! –восторгался немец. Марья впала в безмолвие и лишь слушала немца, надеясь, что он не ляпнет чего-нибудь, за что ей в последствии будет стыдно перед Меншиковым. — Да, что вы говорите? — он приподнял бровь и удивленно, с ноткой сатиры, глянул на нее, затем снова повернулся к иностранцу, — Und was hat sie dir über unsere Kultur erzählt (И что же она вам рассказала о нашей культуре)? — Oh, sie glaubt, dass die russische Kultur, obwohl anders als unsere, europäisch ist, aber nicht schlechter! Und es ist richtig! (О, она считает, что русская культура, хотя и отличается от нашей, европейской, но не хуже! И это правильно)! — восторгался странный, как показалось Марье, неугомонный немец. Марья не совсем понимала, что происходит, но ее хвалили, а значит все идет по правильному течению! — Я всегда это говорил! — ухмыльнулся Меншиков и поцеловал Марье руку, — Тебя хвалю, за любовь к родине! И приглашаю на танец! Немец, ты же не против? Алексашка взял ее за руку и дождавшись пока заиграет музыка, повел ее в середину бала на танец. Начался второй этап бала. Алексашка танцевал не очень профессионально, иногда наступал на кружева от платья или опаздывал в такт музыки, но он танцевал с душой и наслаждаясь. И ни страный немец, ни неуклюжий Меншиков, ничто не могло испортить этот превосходный вечер! — Почему же вы сказали мне держаться рядом с вами, а сами бросили меня? — язвительно поинтересовалась Марья и покружилась три раза, как полагалось. Тонкие руки ее то покидали руки Алексашки, то возвращались к ним. Она пыталась его дружески подколоть. — Не бросил, а отлучился! — проворчал Алексашка, — Царь ведь приехал, вот я и отошел… — Царь…? — задумалась Марья и посмотрела по сторонам, чтобы найти царя, но вместо этого запуталась в платье и чуть не упала, — Я его никогда в жизни не видела! — Тише ты! Потом, как-нибудь, посмотришь! — Алексашка приподнял ее и закружил, затем поклонился. Вторая часть менуэта была закончена, и он снова куда-то отлучился. Марья решила не упускать свой шанс, и как можно больше пообщаться с иностранцами. Она медленно проходила сквозь ряды самых разнообразных людей: русских и немецких дам в пышных платьях, богатых и не очень бояр, представителей посольств соседних стран… Но совершенно случайно, она столкнулась спинами с молодым иностранцем, разглядывающим золотые картины. Чтобы выйти из столь неловкого положения, она мило улыбнулась и произнесла: «Извините!».  — Бонжур, мадам! –он поклонился ей по-европейски. — Так вы из Франции! — обрадовалась она, услышав французские слова. Марья в прямом смысле тащилась по Франции — столицы красоты и моды, и больше всего на свете мечтала побывать там. — Так точно, из Франции, — почти на чистом русском сказал молодой, симпатичный француз в темном парике, прямо как у Людовика четырнадцатого. — А можно тогда вам вопрос один задать? — спросила Марья, вспомнив свои любимые французские журналы. — Не вышла ли новая часть журнала «Галантный Меркурий»? — воодушевилась она, она с огромным трепетом собирала каждый выпуск Галантного Меркурия, и хранила его не в библиотеке, как все остальные книжки, а в спальне, что придавало книгам особую значимость. — Вышел… — Француз задумался, пытаясь вспомнить дату выхода журнала, — недели две назад вышел! — Никак двадцать пятый?! Как так…– Марья сильно удивилась, ведь по ее ежедневнику он должен был выйти всего два дня назад. — А где его можно приобрести в России, вы случайно не знаете? — В России не знаю, а у нас, во Франции, его уже на каждом углу продают. — улыбнулся милый иностранец, ему явно понравилась барышня, — Но раз вы уж с таким трепетом относитесь к сей книге, то, пожалуй, я отдам вам свой, а себе куплю новый… Он повел ее во двор, где стояли кареты, и подошел к большой, красивой белой карете. Марья сразу, сама того не замечая, отметила о довольно богатом состоянии иностранца. Тот, немного покопавшись в ящичке под правым сидением, наконец достал заветную книгу. — Тысячекратно благодарю, — она ахнула от восторга и обняла доброго француза. Она подошла к карете Меншикова и аккуратно, через окошко, положила книгу на сидение. Марья с иностранцем вернулись во дворец и продолжили светские беседы о Франции. Тем временем Алексашка опомнился, что никакой барышни рядом и в помине нет. Он нервно стал оглядываться и всматриваться нет ли нигде Марьи. Затем, заметив ее рядом с сыном французского посла, он быстро зашагал в их сторону. — Не спеши! — окликнул его мужской басовитый голос. Алексашка обернулся и увидел перед собой Петра, который был в неком недоумении, — Алексашка, черт, ты от меня что-то скрываешь? — Ты это с чего взял, мин херц! — Алексашка нахмурился, пытаясь вспомнить что же такого могло произойти, чтобы царь стал его в чем-то подозревать, но в голову ничего не лезло… Так бы он и продумал всю ночь, если б царь не намекнул ему. — Девку себе нашел чтоль? — Петр поднял одну бровь и подозрительно, но добро, посмотрел на Меншикова, — Чего вокруг одной все время вертишься, на тебя не похоже… — Мин херц, ну что ты… — тот, облегчающе выдохнул. Глаза его хитро посмотрели на царя, а губы расплылись в странной улыбке, — не совсем… Тут, мин херц, другое дело… — Какое такое дело? — поинтересовался Петр и наклонил голову ближе к Алексашки, внимательно его слушая. — Ну понимаешь, мин херц… Подруга моя, ну как сказать… — вздохнул Алексашка и замешкался, — Девка огонь конечно! Я когда-нибудь на ней точно женюсь, но сейчас рано… — Огонь говоришь? — перебил его царь и усмехнулся, — Ну-ка пойдем покажешь мне «свой огонь»! — А пойдем, мин херц, как раз хотел вас познакомить! — взбодрился Алексашка и еще раз огляделся, — туда! Они подошли к Марье, которая уже в одиночестве рассматривала все те же картины. Она стояла неподвижно, словно статуя, и лишь белые плечи то поднимались при вздохе, то опускались при выдохе. Заметив чье-то присутствие рядом, она конечно же обернулась и увидела перед собой Петра. — Здравствуйте, мадмуазель! — произнес царь и поцеловал ей руку. Она не особо внешностью походила на русскую, тем более в европейском платье и такой же прическе, поэтому он принял ее за иностранку. Она замерла, впервые в жизни она не знала, что ответить незнакомому человеку. Он был, красив, высок, величен, такого мужчину она никогда не видела! Да, она спокойно общалась и с немцем, и с французом, но сейчас она не могла и слова вымолвить. Она испуганно посмотрела на Алексашку, настолько явно и не фальшиво, что ее испуг заметил и сам царь, немного смутившись. — Wer ist diese feine Person (Кто этот прекрасный человек)? — спросила Марья у Алексашки на немецком, подозревая, что русский незнакомец его не понимает. Меншиков ударил ладонью себе по лбу, но какого было удивление Марьи, когда незнакомец заговорил практически на чистом немецком. — Mein Name ist Peter. Ich… — царь приветливо улыбнулся и приподнял брови. Марья посмотрела на Алексашку растерянными глазами, задавая безмолвный вопрос, тот кивнул. — Тысяча извинений, царь батюшка. Никогда вас раньше не встречала… — Она выдохнула и немного покраснела от стыда. Глаза ее светло-карие заблестели, она внимательно рассмотрела царя с ног до головы. — Это, что она русская, чтоль? — удивился царь, ничуть не меньше, чем Марья тогда, нахмурив брови, он слегка отодвинулся и посмотрел на Меншикова. — И на немецком так болтает? — И не только… — усмехнулся Алексашка, почувствовав, как гордость заиграла у него в душе. — Зовут, то тебя как? — Петр посмотрел ей в большие, еще детские глаза, которые все еще с восхищением осматривали царское одеяние. — Меня Марьей зовут, — произнесла она, не отрывая взгляда от его великолепного, изящного царского платья. Она казалась еще такой юной и милой, но взгляд ее был взрослый, серьезный, осмысленный. — Ну что ж, Марья, не откажешь ли с царем потанцевать? — улыбнулся Петр, услышав звон оркестра, и взял ее за руки, еще даже не дождавшись ответа, хотя отказаться она все равно не имела бы право, даже если б и хотела. Он повел ее в центр зала и поклонился, в ответ она сделала самый красивый книксен, который только умела. Несмотря на то, что внутри нее бушевало волнение, а руки все-еще тряслись, она старалась держаться раскованно и спокойно. — Скажи-ка мне, Марья, а где же ты так на немецком научилась болтать? — поинтересовался царь. Этот вопрос не давал ему покоя, еще с самого начала танцев. Он любопытно поглядывал, то на серьезное лицо девицы, то на дрожащие руки, и удивлялся, как так возможно. — У немцев и научилась! — усмехнулась Марья, но увидев недоумение царя, улыбнулась и пояснила, — я в Кенигсберге, у немцев, пять лет прожила. — Интересно, -восхитился царь и еще сильнее задумался, — А танцевать так хорошо ты тоже у немцев научилась? — Никак нет, — она сильнее раскрутилась, чтобы показать все свое «мастерство», — я по книгам училась танцевать, да и манерам в общем. У нас такому не учат! — Это точно! — усмехнулся Петр, небольшие его усы весело подпрыгнули, а глаза живо засияли. Замечтавшись, он произнес и грустновато вздохнул, — Было б, у нас такое, европейцы бы свои рты поганые позакрывали… — Тоже мне, нашли чем гордиться! –фыркнула Марья, Петр приподнял брови от неожиданности и любопытства. Марья серьезно, посмотрела ему прямо в большие голубые глаза и произнесла, с ноткой иронии и издевательства в голосе, — Культуру эту, так называемую, лет триста назад придумали… Сами то иностранцы эти ничего придумать не могут, вот и гордятся только этим. Вот спросить у англичанина, чем он гордиться, он ответит: театром, наукой, поэзией. А спросить у русского человека, тот ответит, что гордиться поместьем, заводом, семьей… Европейцы гордятся тем, к чему они не причастны, а русские люди гордятся только своим трудом и своими делами. Вот оно различие менталитета людского! И ведь не скажете же вы, что иностранцы поступают лучше? — Не скажу… И правда! — задумался он и серьезно отвел глаза, — но ведь были бы у нас науки, театры и поэзия эта… — Ничего бы не изменилось, — загадочно и умно улыбнулась барышня, — мужики бы по-прежнему гордились урожаем, дворяне — поместьем, а бояре — капиталом! — Эх, сложно… — глубоко вздохнул Петр и посмотрел на нее, — Что ж сделать такого, чтобы и образование поднять, и культуру, но русский менталитет не растерять? — Это уже ваше дело, государево, — она хитро заморгала глазками и поклонившись, отошла от него, сказав напоследок, — все в ваших руках, Петр Алексеевич! — Ну-ну… — он посмотрел на нее, с большим интересом и небольшой доброй усмешкой, он пошел за ней, — Смышленая такая… Лет сколько? — Шестнадцать, — слукавила она, на самом деле шестнадцать ей исполнялось через целых пять месяцев, но ей так хотелось казаться старше, ведь чем старше человек, тем серьезнее к нему относятся! Она подошла к другой стене, украшенной картинами греческих богов. И застыла над большой, красочной картиной ангелочка с луком и со стрелами в руках. — (Любовь смотрит не глазами, а сердцем, поэтому слепым изображают купидона) — подумала она и грустно взглянула на купидона. — А кто это на картине изображен, знаешь? — поинтересовался любопытный царь. — Это купидон, слепой ангел — дитя, стреляющий своими любовными стрелами в людские сердца, разжигая между ними любовь, — Марья почувствовала себя невероятно умной и хвастливо улыбнулась, задрав нос вверх. — А это, наверное, Афродита, — она быстро зашагала в сторону огромного вышитого полотна, украшенного рамкой. На нем была изображена красивейшая женщина с золотыми, длинными локонами. Марья обернулась и глядя на Петра, произнесла, — это богиня красоты и любви. Она бы долго еще ходила около стен, если бы не почувствовала себя неважно и не попросила бы Алексашку отвезти ее домой. От и слабости головокружения, начало темнеть в глазах, а тело, которое еще не до конца отошло болезни, ломало и клонило спать. После окончания бала Петр с Алексашкой ехали в Преображенское село на царской карете. Они оба очень сильно устали, поэтому всю дорогу молчали, погрязнув каждый в своих мыслях. Лишь под конец Петр заговорил: — Молодец, Алексашка, хвалю! Хорошую девку нашел! Красивая, а умная такая! — улыбнулся царь и задумчиво посмотрел на помощника. — Я ж говорил, огонь девка! — вздохнул Алексашка и посмотрел на темное, пасмурное небо, нагоняющее печаль, — Такую больше не найти… — Так и не теряй! — усмехнулся Петр, — Вон, позови-ка ты ее на веселье наше пятничное к Буйносову! Пусть этих псов глупых историями всякими развлекает! — Как скажете, мин херц! — сказал Алексашка и устало зевнул, опершись щекой на локоть, чуть ли окончательно не заснув. — Пусть развлекает…