Забвенная история Мэри Сью

После очень неприятной ночи настало самое обычное утро. На душе у Марьи было неспокойно, конечно, она надеялась, что Людмила Васильевна замнет тему побега и барышня избежит наказания, но все же, даже слова самого царя не давали стопроцентной гарантии… С того момента с бабушкой она не разговаривала, боялась, но, сейчас, похоже, самое время… Марья настороженно спустилась по лестнице и присела за стол, на котором стоял завтрак: горячие, только со сковороды, блины и разнообразные к ним добавки, начиная от смородинового и клубничного варенья и заканчивая красной и черной икрой. Поначалу обе молчали… Марья накладывала в блинчики черную икру, а Людмила Васильевна сметану, но поняв, что так больше продолжаться не может, та заговорила: — Можешь поднять свои бесстыдные глаза! — милым, добрым голосом произнесла она, затем пояснила. — Мне Сонька все рассказала, ты не виновата! Только зачем убежала, коль не хотела этого делать? — Я клятву дала… — негромко сказала Марья, все еще чувствуя некую вину, — клятву перед богом, что никогда не откажу Катерине, если та вдруг попросит… — Как замечательно, что все обошлось! — улыбнулась бабушка, казалось, что вот и настало то семейное примирение, и все будет как прежде, хорошо. — А Катька — шантажистка получила по справедливости, она всегда казалась мне недоброй, всегда что-то нечистое замышляла! — Знаете… — тяжело вздохнула Марья и облизала губы, — мне кажется, что даже хорошо, что я отделалась от Якова с его сестрой, сейчас я чувствую себя намного свободнее и лучше! — Вот и правильно! Теперь я узнаю свою любимую внучку! — она засияла от слов, которых ждала не меньше полугода, но потом, опустившись с небес, произнесла. — Это конечно хорошо, но есть дела и поважней! Например, то что через три дня ты отправляешься на день рождения к царю, а у нас ничего не готово, ни-че-го! — Разве это серьезная проблема? — искренне удивилась Марья и хмыкнула. — Ты, наверное, не понимаешь, внученька… Так я тебе объясню! — она отложила чашку с чаем в сторону и покосилась на барышню. — Царский день рождения — это торжество к которому готовятся за месяц минимум, если тебе конечно выпала такая редкая возможность! Это некое соревнование: чей наряд красивее? чей подарок дороже? На кого обратили больше внимания? К тому же нас никогда не приглашали… — Значит я запомнюсь в родословной нашей фамилии! — обрадовалась Марья. — Если не будешь глупить и не опозоришься! — усмехнулась Людмила Васильевна. Первым с чего начали подготовку было платье. И Марья, и Людмила Васильевна понимали, что обычным дворянским платьем здесь не обойтись, но ехать к портному тоже бесполезно, ведь, во-первых, сшить он его физически не успеет, а во-вторых, бабушка была уверена, что он и так по горло забит заказами. Время все шло и шло, а достойного платья так и не нашли. Марья, от безысходности, предложила пойти в том же платье, что и на тот бал, но Людмила Васильевна не одобрила идею внучки. Тогда она, со словами «была ни была» стремительно направилась в подвал, точнее в подвальную гардеробную. Марья поскакала за ней по пятам. Остановившись в конце комнаты, дама достала большой пыльный деревянный сундучок и поставила по центру гардеробной — Что это? — удивилась барышня, аккуратно сдувая пылинки с сундучка. — Это, Марьюшка, то, в чем матушка твоя замуж выходила! — мечтательно вздохнула бабушка, вспоминая те времена. — Мы с твоим дедом Мишей по всей Германии искали лучшее платье и вот нашли! Людмила Васильевна медленно приоткрыла крышечку сундучка, достала большой, аккуратно сложенный, кусок ткани и дала Марье. Та с невероятным юношеским любопытством развернула его и ахнула, ахнула от красоты платья: — Ей богу, я красивее платья не видела! — восхитилась она и стала рассматривать наряд со всех сторон. Платье было сделано из нежнейшего бархата темно-алого цвета, напоминавшего густую кровь, со всех сторон оно было ушито золотыми оборочками, различными вставками из рубинов и алмазов, а также величавым корсетом золотого цвета. Рукава были широкими и белыми, длинною чуть ли не до пола, а сзади находился длинный царственный шлейф, со всех сторон ушитый драгоценностями. — Чего смотришь? Мерей давай! — усмехнулась бабушка и помогла внучке снять ее прежнее платье. Та надела новый наряд и стала крутится в зеркале, мечтая о том, как станет самой красивой на празднике. — Восхитительно! — обрадовалась бабушка ничуть, не меньше Марьи, обошла внучку со всех сторон и добавила. — Только в груди великовато, но мы ушьем! И так, первое дело сделали, осталось еще одно, не менее важное — выбрать подарок! Но это дело я поручаю тебе, ты, Марьюшка, пока подумай, а завтра чтоб сказала мне! И весь оставшийся день барышню не покидали мысли о подарки, она задавалась вопросом «что подарить человеку, у которого все есть?» и никак не могла на него ответить. Она даже у Соньки, которая в подарках ни черта не мыслит, спрашивала, а толку ноль. Ей хотелось удивить царя, чтобы он, увидев ее подарок, позабыл о других дарах и только сердечно благодарил ее! Но увы все мечты рано или поздно разбиваются об острые скалы реальности, и этот случай не должен был быть исключением, но вечером она, разговаривая сама с собой перед зеркалом, произнесла: — Вот если я была бы Петром Алексеевичем, таким красивым и умным, чтобы я хотела получить? — она задумалась и присела на диван в гостиной. — - И так, он без ума от кораблей и всякой прочей морской ереси, но я же не могу подарить ему корабль! Он ого-го как стоит! Нужно что-то красивое дорогое и связанное с кораблями, прямо как… Эта картина, я хочу подарить ему эту картину! Она подбежала к огромной метровой картине, которая висела прямо напротив дивана, и стала пытаться ее снять, но картина оказалась настолько тяжелой, что барышня уронила ее и в доме раздался немыслимый шум, на который сбежались все, даже Людмила Васильевна. Но Марья не растерялась, поставила картину к стене и произнесла: — Бабуленька, я выбрала подарок для Петра Алексеевича! — она похлопала по картине, и та снова свалилась на пол. — Тише ты, рама же из чистейшего золота, да это картина целое состояние стоит рублей пятьсот не меньше! — удивилась дама и нервно почесала затылок, — Может, что-то иное подарим? — А у нас есть еще картины с красивейшим пейзажем, изображающим лазурное море и огромный восхитительный корабль? — саркастично произнесла девица, глядя Людмиле Васильевне прямо в глаза, проникновенным и прожигающим взглядом. — Нет, она одна такая, на всем белом свете! — с горестью вздохнула бабушка, — Эта картина была написана известным немецким художником по заказу моего отца, это наша семейная реликвия! — Ну, тогда, стало быть, вы дарите ее папеньке, он дарит ее мне, а я — Петру Алексеевичу! — обрадовалась неугомонная Марья, в силу возраста и характера семейные проблемы волновали ее гораздо меньше, чем личные! — Стало быть так! — еще грустнее произнесла Людмила Васильевна, мысленно попрощалась с картиной. Затем снова повеселела. — А все-таки хороший подарок… Значит завтра можешь жить спокойно, я даже разрешу тебе целый день проваляться в кровати, потому что послезавтра тебе будет уже не до сна! — Замечательно! **** Подготовка началась еще вечером следующего дня. Для создания феерической прически Людмила Васильевна пригласила в усадьбу двух самых лучших профессионалов парикмахерского дела. Вечером, после вкусного ужина, Марье стали мыть голову, но не мылом из щелока, как прежде, а какими-то новыми отварами из трав и цветов, которые цирюльники прихватили с собой. После помывки, уже в спальне, они принялись расчесывать длинные темно-каштановые волосы с добавлением еще одной смеси, напоминающей масло. Как только мокрые волосы были расчесаны, их накрутили на папильотки крупными прядями. — А это зачем? — поинтересовалась Марья, ведь процедура наматывания волос оказалось до жути неприятной и долгой. — Завтра узнаете, сударыня! — добро усмехнулся куафер и продолжил закручивать папильотку. По окончанию процесса, Марья с огромным количеством папильоток на голове аккуратно уложилась на кровать, так чтобы ничего не слетело и в считанные секунды заснула. Разбудили ее на рассвете и усадили на большой мягкий стул. Цирюльники, которые остались ночевать в усадьбе, снова принялись за дело, то есть — раскручивать папильотки. Как ни странно, барышня ни капельки не выспалась и даже две чашки крепкого кофея не помешали ей задремать, оперевшись на спинку стула. Когда Марья очнулась, она увидела, что бумажки — папильотки были уже сняты и теперь один из них плетет ей большой пучок из маленьких косичек и невидимок, а второй — попутно украшает его золотыми заколками с рубиновыми розами и подвязывает лентами. И вот наконец, прическа была готова, она состояла из большого массивного пучка волос и завитых локонов, выпущенных сзади и около ушей. Но когда Марье поднесли зеркало, первое что она почувствовала были страх и сильное удивление. — Это как? Как это возможно? — робким голосом произнесла Марья, рассматривая прическу в зеркале. — Что такое? Вам разве не нравится прическа? — обидчивым голосом поинтересовался цирюльник. — Самый пик моды! — Нет, что вы, прическа восхитительна, но… мои волосы! — произнесла барышня. Дело было в том, что благодаря специальным отварам и смесям, которые парикмахеры привезли с собой, волосы Марьи заметно посветлели, и из темно-каштановых превратились в слегка темноватые русые. — Мне конечно очень нравится, просто немного… неожиданно, что ли! — Не переживайте, вам очень идет! В сто раз лучше, чем прежде! — уговаривал ее навязчивый куафер. — Это я вам как мастер говорю! Вы выглядите потрясающе! — Данке! — улыбнулась Марья, хотя некие переживание по поводу резкой смены внешности никуда не делись. После прически последовало надевание платья, которое вчера ушили до Марьиного размера. Юбки накрахмалили до невозможного, ткань казалась невероятно пышной и жесткой, к тому же очень тяжелой, что ж вот и обратная часть медали! Корсет затянули натуго, с полтора раза сильнее чем в прошлый раз, но зато талия казалась фантастически выразительной и тонкой. — Там около лестницы, толпы народа соберутся! — рассказывала Людмила Васильевна, поправляя шлейф платья. — Так ты на них не смотри и не улыбайся, ни в коем случае! Веди себя гордо и непринужденно, уяснила, внученька? — Я всегда себя так веду! — ухмыльнулась Марья. — Вы когда-нибудь видели, чтобы я улыбалась или махала людям из кареты? Бабушка сочла ответ внучки хамством и ничего не сказав, лишь фыркнула в ответ. Платье село ровно по фигуре, не зря его сегодня всю ночь ушивали. На Марье оно смотрелась поистине гордо и величественно, особенно в сочетании с шикарной прической и дорогими изящными украшениями. Людмила Васильевна смотрела на барышню и невольно пустила слезу из глаз, вспоминая, что, как будто еще вчера она учила непослушную пятилетнюю кудрявую девчушку читать, а сегодня она отправляет ее на главное торжество страны, одну. Она никак не могла понять, как упустила момент взросления Марьи, как из крохотного ангелочка с добрыми глазами и милой внешностью, ее внучка превратилась уже во взрослую, глотнувшую горькую правду жизни, красавицу со взглядом львицы и характером сатаны! Перед ней как будто стоял совершенно другой человек и отчего-то Людмиле Васильевне стало так горько и жалко…жалко, что прежнюю ее внучку не вернуть. — А так и не скажешь, что тебе всего пятнадцать… — грустно вздохнула она и вытерла шелковым платочком слезу, катившуюся по щеке. — На все восемнадцать выглядишь! — Красота не имеет возраста! — усмехнулась Марья. Она стояла перед зеркалом и пудрила лицо в несколько слоев. — Мне вот, может быть, по документам и пятнадцать, а душой все двадцать! — Да… Рановато ты жизнь повидала… — бабушка оперлась локтем на подлокотник дивана и начала перечислять. — Сначала вся эта смута с правлением началась, затем Венечка погиб, потом друзья твои… Да что греха таить, ты и сама поза позавчера чудом жива осталась! — Ну чего вспоминать! — недовольно фыркнула Марья, крася губы и подводя глаза. — Нужно жить сегодняшним днем, а не прошлым! Я кстати уже готова! Только она вновь сомкнула губы, как часы, заведенные на двенадцать, пробили ровно три раза. И если в прошлый раз она чуть в обморок не свалилась от волнения и страха, то в этот раз Марья и вовсе его не чувствовала, и лишь небольшое ликование, связанное с предвкушением ожидаемой встречи с царем, заставляло сердце биться чуть чаще. Золотая карета, самая дорогая среди имеющихся, и запряженная четверкой белых породистых жеребцов в золотых уздечках была подана еще с утра. Как и говорила Людмила Васильевна, по сторонам от дворца собрались огромные толпы народа, которое ни на секунду не смолкали и приветствовали кареты, каждую по-своему, где-то хлопали и ахали, а иногда и гадости вслед кричали. Так как ни Марья, ни другие представители рода Ж. никогда не участвовали в мероприятиях подобного рода, вокруг ее золоченной кареты поднялся колоссальный ажиотаж, все, кому не лень, высказывали свои подозрения о личности, скрывающейся за окном кареты, но к сожалению, а может и к счастью, впрочем, оно было открыто, и кое-кто все-таки узнал барышню. — Эй, Степановна, смотри! — большая, рябая купчиха окликнула другую и показала пальцем на карету. — Это ни этой ли я девке пироги пятого продавала! Это ж с ней мы еще долго спорили! Марьей звали! Ну, вспоминаешь? — Ну и дела, Людка, конечно! — заохала вторая, прищурившись. — Так она ж, это… Сбежать вроде хотела? — Эх, ты, совсем чтоль от жизни отстала, тетеха! — Людка показушно ударила себя по лбу и зацыкала. — Ты чего это не помнишь, чтоль, как вечером того же дня здесь государева карета проезжала! Мне Митька, брат мой, сказал, что в постоялом дворе этих девок видел, их там ограбили, а государь эту якобы спас, прям за ней примчался, а другую не спас…там же похоронили ее! Нечисто здесь что-то, Семеновна, точно говорю!  — Тьфу, ты, Людка, это очередная государева подстилка, значит! Он тот еще кутилка немецкий, меняет девок как перчатки! — фыркнула Семеновна. — Дуры, вы две! Чего неправду распускаете! — Митька, который, оказывается, стоял рядом и все слышал, влепил обоим подзатыльники и произнес. — Людка, бестолковая, я ж тебе другое болтал! Это вообще не государева девица, эта Меншикова подружка! И за ней Меншиков, тогда на карете приехал, Александр Данилович! — Хах, что за чепуха! — сердилась Людка. — Митяйка, как тебе вообще такое в голову взбрести могло? — Ой, Людочка, глупенькая же ты, со старшим братом спорить! — тот пригрозил ей пальцем перед лицом, затем отошел, взял еще одну купчиху за руку и подвел к сестре. — Вот, Сановна, расскажи давай, как ты Меншикову кольцо продала для девицы! — Ну да, было дело в конце мая… — озадачилась Сановна, почесывая кривой затылок. — Ко мне значит две девки подходят, выбрали колец пару, с птицами, начинают значит расплачиваться…, а тут этот Александр Данилыч подходит и говорит, мол, я эти кольца покупаю… Ну вот купил, значит, и тут же одной из них подарил! — А, может… — Людка краснела как помидор от сердитости, пытаясь подобрать нужные слова и аргументы, дабы утереть нос братцу, — может он другой, второй, это кольцо и подарил! Вот, Сановна, у тебя ж глаз как алмаз, вот опиши ту девку! -Ага-сь, эту девку я хорошо запомнила! — хвастливо улыбнулась купчиха, вспоминая. — Она высокая очень была, одета богато, лицом видная… Сильно красивая была: волосы коричневые, глаза такие-же, губы пухлые и щеки румяные. — Ну, что, Людка, съела, попрешница, дурная! — Митяй показал сестре язык и скорчил веселую рожицу, за что чуть не получил по лицу от Людки. — Марья, эта ваша, даже на бал в компании Меншикова приезжала, на карете его! Так что точно его подружка, к тому же государя только на немецких еретичек тянет! — Че-пу-ха! — заорал, стоящий рядом, никому из компании купцов незнакомый, человек. — Государева она подружка, сам видел! — Ты кто ж такой-то? — удивилась Семеновна, впрочем, удивились все: и Митяй, и Людка, и Сановна… — Меня Степкой зовут, я у князя Буйносова на службе! — произнес незнакомец, слегка опешивши. — В ту пятницу у нашего князя Буйносова проходила царская пьянка! — Ну и? Это тут причем! — грозно перебил его рассерженный Митька. — Ну, я услышал, что вы о Марье говорите, вот и говорю! Так вот, в ту пятницу у нашего князя Буйносова проходила царская пьянка! И она там была, зуб даю, я даже разговаривал с ней! — А это тут причем? Говори с конца, всем же ясно, что она подружка Меншикова! — никак не унимался, обиженный незнакомцем, Мишка. — Так нет же! Она с царем лобзалась, матушкой клянусь! — он отважно побил себя кулаком по груди, затем шепотом добавил. — Я сам видел! — Не может быть! — ворчал Митяй. — Вот, баламошка, побольше сестру слушай! — возрадовалась Людка, давая ответный подзатыльник Митяю. — Ой, тоже мне! Лобзаться — ни-че-го не значит! — фыркнул Митяй, схватил Сановну и поцеловал в губы. В это время Марья уже подъезжала к дворцу и готовилась выходить. Когда карета окончательно остановилась, барышня вышла и стала подниматься по ступенькам, как говорила ей бабушка. Она прокручивала в голове фразу «гордо и непринужденно» и переступала ступеньку за ступенькой с высоко поднятым носом, пока шлейф величественно тянулся за ее спиной. От нее так и веяло настоящей аристократичностью! Позади шли двое крепких слуг, также разодетых в дорогие костюмы, которые несли большую картину, запакованную в бумагу, по просьбе Марьи. Двери дворца были широко распахнуты, внутри играла приятная музыка, собралось кучу разодетого народа, которые сидели по маленьким столикам, человек на шесть. Каждый мужчина, приглашенный на торжество, должен был быть с женой или со спутницей если, конечно, та имеется! В середине главной комнаты располагались два царских трона: один побольше и пороскошней — для самого царя, второй слегка помельче и поскромнее — для Евдокии. Как только барышня показалась на пороге комнаты, к ней сразу же подбежал Алексашка. Поцеловав ей руку, он спросил, что это, такое огромное и странное, она притащила и велел подойти к царю. Быстрым шагом она подошла к трону, за ней те двое, и поклонившись, она от волнения заговорила по-немецки, ведь до этого она практически пять, самых важных для взросления лет, провела в Германии. — Alles Gute zum Geburtstag (с днем рождения)! — мило улыбнувшись произнесла она, затем посмотрела на Евдокию, которая глупо хлопала длинными ресницами, ничего не понимая на немецком. Это сильно смутило Марью, но она продолжила, в каком-то смысле даже подразнивая жену царя. — Ich beglückwunscht ihr ab all Herz und beliebt (От всего сердца поздравляю вас)! Und ich beliebt, euch dieser Gabe zu verschenken (И я хочу подарить вам этот подарок)! — Ничего себе! — удивился Петр, увидав большой бумажный квадрат и обратился к слугам. — Кладите сюда! А что это такое? — Вот откроете и узнаете! — загадочно проговорила барышня и развернулась, направившись к столу, где ее ждал Меншиков. Накрыт стол был шикарно: подали четыре вида мяса — курицу, свинину, телятину и крольчатину на выбор, несколько тарелок с разновидностью рыб, а также икрой и еще много при много сладких угощений. Выждав удобного момента для не совсем удобного разговора, Марья спросила: — Разве жена царя не знает немецкий? — тихо, так чтобы слышал только ее друг, произнесла она, но увидев усмешку на лице Меншикова, Марья слегка замешкалась. — Наверное мне показалось… — Неа, не показалось! — с той же усмешкой ответил он и окинул взглядом Евдокию. — Она вообще мало, что знает! Глупая, зато красивая! — Разве Петр Алексеевич женился бы на скудоумной девице? — сильно изумилась барышня, уставившись на Евдокию с ноткой зависти и отвращения. — Не такая она уж и красавица! Разве лучше кандидатуры не нашлось?! — Ну, если б выбирал сам мин херц, то он конечно бы на Евдокии не женился, но так как выбирала Наталья Кирилловна… — Алексашка пожал плечами и повернулся к столу, так и не закончив фразу. — *Эх была бы я слегка постарше, скажем, на год младше Петра, я бы точно Наталье Кирилловне понравилась и тогда…! * — подумала про себя Марья и мечтательно вздохнула, бросив последний взгляд, на счастливую, как казалось Марье, Евдокию. Барышня еще долго думала о Евдокии и ее отношениях с Петром, затем, еще спустя некоторое время, шепнула на ушко Меншикову. — А он ее любит? — Кого? — сначала смутился Алексашка, нахмурив брови. Марья незаметно указала головой в центр комнаты и Меншиков, быстренько сообразив, что к чему, твердо покачал головой. — Нет, ни капельки! А что? — Не бери в голову! Обычное любопытство! — засияла Марья и снова повернулась к столу, дабы не вызвать никаких подозрений, благо Алексашка в это время рассказывал Алешке преинтереснейшую историю и ему некогда было вникать в бредни барышни. За столом, как ни странно, сидели все знакомые Марье люди, с которыми она уже спокойно и осмысленно вела беседы. Скажем так, приняли ее довольно радушно, особенно хорошие отношения у нее сложились с двумя людьми — Францем Лефортом и Алешкой Бровкиным, впрочем, ничего не обычного! Еще пару часов прошли за милыми светскими беседами, вкусной едой и новыми знакомствами. Хотя время и тянулось очень медленно и долго, это никак не помешало Марье насладиться приятной атмосферой праздника. В ее голове несколько раз промелькнула мысль, что она, буквально, создана для мероприятий подобного рода. Такие торжества отличались излишней чопорностью, церемонностью и аристократизмом, собственно тем, что бушевало в Марье с рождения. К часам восьми вечера сей праздник стал потихоньку свертываться, гости стали потихоньку покидать дворец. И уже в десять часов вечера, все подарки и дары царю были подарены, гостей совсем не осталось, за исключением Алексашки, Марьи, Лефорта и Алешки. Подвыпивший и неистово веселый Меншиков кинул на Марью взгляд с пьяной, свойственной только ему, ухмылкой, которая довольно-таки сильно задела барышню. — Что такое? — озадачилась барышня, посмотрев не испачкалась ли она. — Порез так и не зажил? — он неаккуратно отодвинул тяжелое золотое украшение, маскирующее глубокую бордовую царапину от ножа. — Нет… Пока приходится так ходить… — грустно вздохнула барышня и поджала губы, затем задумалась. — А что? Сильно заметно? — Да нет! Смотрю просто на тебя, изменилась ты сильно… — Меншиков улыбнулся во все тридцать четыре зуба и слегка прищурил глаза. — Мне все сегодня это говорят! — помрачнела Марья, она подперла щеку рукой, погрустневший взгляд ее устремился вниз, а нос ее опустился так, что чуть ли не клевал еду в блюдце. — Я же не говорю, что это плохо! — Алексашка положил свою тяжелую мужскую руку ей на плечо и ободрительно сказал, поглаживая по голове. — Наоборот, такой взрослой стала, еще прекраснее… гораздо умнее… Марье стало одновременно и до жути неловко, и крайне приятно. Она смотрела на него и улыбалась, не показывая никаких эмоций: ни осуждения, ни флирта, ни напряжения. Мимолетно оглядываясь по сторонам, она заметила, что является единственным трезвым человеком, сидящим за этим столом, остальные же троя, кто как: Алешка совсем в стельку, Алексашка наполовину, А Лефорта хоть и трясет, но он держится… Желая разрядить обстановку, она изворотливо выскользнула из объятий Меншикова и встала из-за стола, добавив: «Что-то здесь душно!». В принципе, когда у нее еще будет возможность погулять по Кремлю. Сначала она ходила в одну сторону, затем в другую, и так очень долго… Когда ей совсем наскучило сие занятие, Марье в голову взбрела странная, но увы неизбежная, мысль «Может быть мне уже пора домой?». И, после долгих и безуспешных стараний избавиться от этой навязчивой идеи, барышня медленно направилась к выходу. Но, практически на пороге, ее повстречал Петр, который провожал последних гостей — Волковых. — А ты это куда? — удивленно спросил он, в этот момент все планы о поездке домой рухнули, и Марья развернулась, обратно к комнате. — Эм, да никуда! Так, просто… — мило улыбнулась она и последовала за царем внутрь. — Как здорово, что ты осталась! — радостно ухмыльнулся царь и зашагал к столу, на котором, уже практически в открытую, спали приближенные царя. — Мне как раз помощь твоя нужна… А эти все бухие, значит? Он подошел ближе и тыкнул Алексашке локтем в бок. Тот быстренько «протрезвел» и, все еще сонными глазами, удивленно посмотрел на Петра. Царь проделал то же самое и с остальными двумя парнями, но процесс отрезвления у них произошел не так быстро, как у Меншикова: Лефорт, фыркая что-то на немецком скорчился и отвернулся, а Алешка в свою очередь — чуть не упал на пол, так как сидел с краю, но не пробудился. — Бог с вами, тартыги проклятые, спите! — проворчал Петр, затем обратился к Меншикову. — Алексашка, черт, тащи дары в карету. — Слушаюсь, мин херц! — оживился Алексашка и стал резво таскаться то из дворца, то в него. Сначала он стал таскать малые, затем побольше, потом еще крупнее. Наконец он взялся за последний подарок — ту самую картину, как оказалось самую тяжелую из всех подарков. Меншиков резко поднял ее, повалили на плечи и, шатаясь от тяжести, понес, бухтя. — Это ж кто умудрился такое приволочь! Садисты! — Аккуратнее, она все-таки золотая! — хихикнула Марья, глядя как мучается ее друг. И вот, когда последний подарок был загружен в большую открытую карету, Алексашка и Петр сели в царскую карету стали ждать Марью. Та быстренько шепнула кучеру, что к чему и отправила его к своей усадьбе с устным посланием для бабушки, мол, так-то, так-то, Марья поехала на царской карете, куда не знает, когда вернется тоже не в курсе… Всю дорогу Петр болтал, о празднике, о гостях, об угощениях и Марья внимательно слушала каждое его слово, стараясь ничего не пропустить. Она поддакивала, отвечала, стараясь не спорить, и мило молчала, когда не знала, что сказать, в то время как Алексашка, сонно смотрел в окно и ни на что не реагировал. — Кстати говоря, тебя признали самой красивой барышней! — усмехнулся Петр, у Марьи дрогнуло сердце. — Действительно по праву! — Ну, значит мне не зря с шести часов утра прическу делали! — застенчиво ответила она и слегка покраснела. По приезду в Преображенское, Петр с Алексашкой в четыре руки выгрузили все подарки внутрь имения. Втроем они принялись рассматривать подарки и сортировать их на отдельные виды. И поначалу, все шло стремительно и успешно, половина подарков была уже позади, но потом, Меншиков уже совсем не выдержав, поплелся в соседнюю комнату и погрузиться в глубокий сон. — Может бог с ним? — Марья обаятельно захлопала глазками в оправдание Алексашки. — Пусть проспится, мы с вами и вдвоем управимся! — Ну, а что делать? — царь пожал плечами и продолжил пересматривать подарки, разделяя их на нужные и ненужные. — Смотри, какая прелесть, это мне послы подарили! Он показал ей хрустальную музыкальную шкатулку, завел ее и поставил на тумбу. Тоненькой мелодией в комнате зазвучала колыбельная, которая умилила Марью до невозможного. Она, как зачарованная, глядела как маленькая изящная балерина кружилась, разводя руками в стороны. Марья заводила ее еще и еще, пока не отвлеклась на слова Петра. — Так, а здесь у нас что? — специально громко, чтобы привлечь внимание барышни произнес Петр и поставил рядом с коленями картину. Он быстро и резво сорвал всю бумагу с подарка и увидел перед собой огромную картину, размером метр на метр, в широкой узорной раме из чистого золота. Царь поставил ее на ту же тумбу и молча, минут пять, рассматривал ее, затем произнес. — Шедевр! Это идеально! Позвольте вас расцеловать, мадмуазель! Не дождавшись ответа, Петр поцеловал ее сначала в обе щеки, затем несколько раз в губы. Немного успокоившись, он стал внимательно осматривать сам корабль и его строение: — Я такой же корабль построил, только лучше! — хвастался Петр, всматриваясь в картину. — Мы на нем в Англию поплывем скоро, на все лето! — А возьмите меня с собой в Англию, умоляю вас! — Марья встала на колени и стала слезно умолять Петра. Тот опешил, но быстро поднял барышню и усадил на диван. — Эко диво! — озадачился он, смотря на жалостливое лицо Марьи. — А зачем тебе в Англию?! — Ну как, вы что, Петр Алексеевич! — начала она. — Англия — это же родина Шекспира, это же место, обогащенное культурой и наукой театрами, музеями! Я столько о ней читала! К тому же английский хорошо знаю, буду вашим личным переводчиком! — Переводчик — это конечно хорошо! — задумался Петр, проводя ладонью по ее волосам. — И тяга к образованию, конечно похвальна! Только слабовато мне верится, что ты три месяца готова в плаванье провести ради похода в театр! Если скажешь зачем тебе в Англию на самом деле, я тебя возьму с собой, так уж и быть! — Эх, сложно наверно… — тяжело вздохнула она и откинулась на спинку дивана. — Если быть совсем откровенной, то я попросту из дома сбежать хочу! От всех этих проблем, от вечных указов бабушки: то делай, это не делай, от сватовств этих бесконечных, от нежелательной свадьбы! К тому же с уездом родителей, усадьба совсем опустела, скукота такая… — Ну ясно все с тобой! — усмехнулся Петр и прижал ее к себе, затем задумался. — А кто это тебя замуж зовет? — Все зовут, на-до-е-ли! Раньше по три раза на недели сватались, родители все побогаче ищут, да познатнее… — Марья сама и не заметила, как начала изливать ему душу. — Еще клятва эта дурацкая, какой идиот дает клятву выдать дочь на следующий день после дня рождения?! Осточертело все! — Хочешь, я прикажу тебе дворец построить, здесь рядом, будешь одна жить… — предложил Петр, похлопывая ее по плечу. — Навещать тебя буду, кофей по утрам распивать… — Какая замечательная идея! — очень воодушевилась Марья. — Я конечно понимаю, что от своих проблем бежать нельзя, хотя к черту все! Можно! — Все можно! — улыбнулся Петр и чмокнул ее в губы. — Поздно уже, спать пора! Пойдем я тебя провожу! Здесь выспишься, а завтра домой поедешь, вещи собирать. Я может быть к тебе потом приеду, скукоту будем разгонять! Он отвел ее в небольшую спальню с мягкой кроватью, поцеловал в лоб и вышел. Заснула она в считанные секунды, с мыслью, что это был самый лучший день в ее жизни!