Кому суждено сгореть, в воде не утонет

— Идём, — его хватают за руку и тащат по направлению к предоставленной им комнате. — Я хочу спать.

***

Они быстро оказываются в комнате, Дазай тут же заваливается на кровать и тянет за собой Чую. Последний показательно фыркает, будто он так уж против этого. Рыжеволосый ёжится от холода, про себя отмечая, что когда он покидал эту комнату, было гораздо теплее. Как будто кто-то отключил отопление. Хотя, Чуе не привыкать. Его собственная комната никогда не отличалась особо комфортной температурой, но он почему-то никогда не обращал на это внимания. Не до этого ему было; свободное время исчезло с того самого момента, когда Мори решил, что он достаточно 'взрослый', чтобы управлять действиями других людей, поэтому и дал ему в подчинение целую группу, состоящую, примерно, из двадцати человек, которые даже не захотели признать его главным, с первого раза. Никто ведь не обещал, что будет легко. Эспер бросает беглый взгляд на окно, узнавая в нём источник своих бед. Из-за открытой форточки он уже как минут пять ёжится, словно вообще стоит на улице, причём в минус десять. Погода давно не балует теплом и светом. Последний солнечный день был наверное… Мда, предложение заканчивается, так и не начавшись. Сейчас ему уже не вспомнить, когда это было и было ли вообще. Прошло слишком много времени и этих чёртовых пасмурных дней, в которые желание делать что-либо мгновенно отпадает, уступая место лени, а настроение быстро уходит в минус. — Из-за чего ты проснулся? — оконная рама пронзительно скрипит из-за усиливающегося ветра, и Накахара хмурится, сам не понимая от чего, то ли из-за скрипа, то ли из-за глупого вопроса. Он его удивляет и поражает до глубины души, ведь вроде всё и так было понятно. Но, похоже, для Дазая на бронепоезде придётся разжёвывать всё по слогам, если не по отдельным буквам. — Захотел пить, разве это не ясно? — собственный голос звучит как-то несуразно, не то слишком по-злобному, не то как-то так, словно его уличили в ужасном преступлении. Правда, он ведь всего лишь пил воду. Ночью. — Тогда, чьи голоса я слышал? — Осаму не сводит с него глаз, стараясь разглядеть настоящие эмоции среди поддельного омута фальшивых. — Ты говорил с Одасаку или скажешь, что у меня слуховые галлюцинации? Чуе стоит больших усилий, чтобы ненароком не показать то, что «неполноценный» прав. Он молчит — отвечать совершенно нет желания. К тому же, стоит открыть ему рот, как суицидник узнает много ненужного. Остаётся только скрывать. Сейчас Дазай стал раздражать его. Хотя, что в этом удивительного? Он ведь всегда выводит Накахару из себя, как только начинает устраивать 'допрос', иногда с пристрастием. Эспер медленно делает вдох, сжимая пальцы в кулак, чтобы сию секунду не задушить лежащий рядом 'без пяти минут труп'. Но вопрос повторяется. — Ты говорил с ним? Теперь остатки самоконтроля летят к чертям, махая ему белым платочком — Чуя одним рывком подминает Осаму под себя, а сам, нависая сверху, сжимает руками его шею. Суицидник хрипит, буквально выкашливая остатки воздуха из лёгких, жмурится в несчастных попытках восстановить хоть какую-то связь с реальностью, которая медленно, но верно ускользает из его рук, начинает часто-часто моргать, ощущая, как слёзы скапливаются в уголках глаз; но при всём при том, он никак не пытается помешать Чуе, безвольно раскинув руки в стороны. Так сильно хочет умереть молодым? Рыжий видит это, однако, не стремится разжимать хватку. Он должен показать, у кого реальная власть. Руки непроизвольно сжимаются всё сильнее до такой степени, что Накахара готов поклясться, что слышал хруст в шейной области Дазая, которого, по всей видимости, уже ничего не волнует. «А что, когда-то волновало?» Чуя немного склоняется над ним, опаляя горячим дыханием ухо Дазая. Он видит, как ему плохо, но из-за какого-то непонятного фактора не может расслабить хватку — пальцы стали действовать без его контроля. Это одновременно и пугает, и раззадоривает его, побуждая несколько равнодушно наблюдать за происходящим, но при том тушить огонь внутри. — Спроси ещё ра-зок, — намеренно растягивает последнее слово, смакуя и довольствуясь мимолётным контролем, придумывая, как бы быстрее, но в то же время с удовольствием, избавиться от Осаму. А тому, похоже, жить совсем надоело. — Ты сам пришёл к нему… чтобы расспросить… — судорожно кашляет, начиная задыхаться. Он выговорил весь оставшийся воздух, чтобы только позлить напарника. Чуя восхищён таким самопожертвованием. В голове уже давно танцуют черти — ещё с того момента, как Чуя прижал его к постели; перед глазами расплываются какие-то серые пятна, застилая и так уже полупрозрачную картинку, на которой он едва смог бы различить Чую, а разум понемногу начинает отключаться, отдаваясь вспышками боли в голове. Ещё немного и он потеряет сознание. Минуты текут непомерно долго, он готов поклясться, что прошло минут десять, если не пятнадцать, хотя, на самом деле, от силы две. Перед тем, как его глаза начинают сами собой закрываться, он видит выражение лица Чуи — голубые глаза сверкают опасным пламенем, способным сжечь всё на свете, а на губах играет злорадная усмешка. «Пусть думает, что победа осталась за ним», — последнее, что проносится в голове перед тем, как он видит последнюю вспышку, а затем реально перестаёт видеть, слышать и чувствовать. На какое-то время. — Не думал, что ты зайдёшь так далеко, Да-зай, — не сразу, но постепенно пальцы разжимаются, хватка ослабевает, и теперь Чуя может отчётливо рассмотреть длинные красные полосы от его пальцев, тянущиеся по всей длине тонкой шеи. Перестарался. Но ему тоже сложно сдержать себя. Всё-таки Осаму имеет огромное на него влияние. Как только в лёгкие попадает самая малость кислорода, обжигая всё внутри, словно огонь, суицидника пробирает кашель, и он ещё пару минут не понимает, что происходит. Всхлипывания раздирают горло, вынуждая согнуться в три погибели, чтобы восстановить нормальное дыхание. Рука невольно тянется к тому месту, где остались красноватые отметины, разминая затёкшую шею — наверняка, останутся следы чуиной любви, которые он, возможно, скроет очередной порцией бинтов. А может и оставит, выставляя на показ. Конечно, вряд ли Накахара одумается или извинится, но всё же стоит попробовать. Спустя ещё минуту он полностью возвращается в мир насущный, и теперь вновь может разглядывать злого эспера. В этот момент Дазай особо остро чувствует грань, которая отделяет Чую от безумия, и он понимает, что ходит по краю обрыва.

Его всегда тянуло шагнуть в пропасть.

Дазай слегка приподнимается и, зацепив пальцами воротник рубашки, одним рывком притягивает Чую к себе, заставляя склониться вниз, и впивается в его губы. Обладатель Порчи мычит, пытаясь подняться на дрожащих руках, которые в одно мгновение ока перестали быть дееспособными, отказываясь держать вес собственного тела. Хочет отстраниться, высвободиться из стальной хватки только что оклемавшегося от удушья Дазая. Забавно вышло, ведь он должен был ещё как минимум минут пять никому не мешать, приходя в нормальное состояние. Однако, реальность была сурова — он очухался быстрее, чем предполагалось, и чувствовал себя в разы лучше. По крайней мере, его скорость и реакция оставались на уровне. «Неполноценный» рычит, когда эспер сжимает челюсти, и, оттягивая его нижнюю губу, с силой кусает, наказывая за сопротивление. Мгновенная кара. Рыжеволосый болезненно скулит, чувствуя на губах привкус крови и ощущая физически нанесённые повреждения — губы все искусаны, а нижняя так вообще — в кровь. Дазай на секунду отрывается от припухших от укусов губ, подминая Накахару под себя и переворачивая его на живот. Чуя, ощущая секундную свободу, рвётся сбежать, но все его попытки заканчиваются, так и не увенчавшись успехом, как только Дазай наваливается сверху, вжимая его в кровать. Губами тут же касается покрасневшего ушка, слегка прихватывая его и наслаждаясь удивлённым вздохом Чуи. Но от нежелания отпускать Накахару так быстро и просто спускается на шею, постепенно вырисовывая тёплыми касаниями неповторимый рисунок, иногда немного отстраняясь, чтобы критически взглянуть на своё творение, как настоящий художник оценивает свою работу. На бледной коже от одного только невесомого прикосновения остаются алые следы, тем более, когда её прикусывают, чуть оттягивая; поэтому Осаму совершенно не удивится, если на следующее утро Чуя будет напоминать рождественскую ёлку, украшенную поцелуями. Он даже достаточно реалистично может себе представить выражение его лица, когда он увидит себя в зеркале. Но только в этот момент Дазаю лучше исчезнуть из его поля зрения, чтобы потом иметь возможность собрать свои жалкие косточки. Теперь, когда суицидник знает, что рыжему не сбежать, он начинает плавно стягивать с него одежду. Длинные тонкие пальцы легко дотягиваются до ворота любимой клетчатой рубашки Накахары, поддевая первую пуговицу и стараясь не оторвать её. Рубашку приходится расстёгивать медленно, потому что руки в упор не хотят слушаться. Вопреки всем его желаниям оставить эту деталь одежды в целости и сохранности, самоконтроль трещит по швам, а пальцы послушно выполняют команду, срывая все пуговицы разом. Чуя шипит, разворачиваясь, и угрожающе скалит зубы: — Ещё одна такая выходка. ммм… — Дазай решает, что ему лучше не знать конца предложения, поэтому совершенно наглым образом затыкает его рот поцелуем, предварительно подтянувшись ещё ближе и немного изогнувшись, насколько это позволяло положение. Аккуратно снимает с него рубашку, путается в ней, из-за чего раздражённо цыкает, наконец отцепляя её от руки, и отбрасывает её куда подальше. Руками касается плеч эспера, заставляя вздрогнуть; пусть его пальцы довольно тёплые, но всё же разница температур между телами чувствуется. По коже бегут мурашки, а сам Чуя вжимает голову в плечи, надеясь прекратить этот стыд, если такое вообще возможно. Он слегка приподнимается на локтях, но Дазай одним ловким движением возвращает его в обратное положение, ещё сильнее вжимая в постель. Он очерчивает контур лопаток, с нажимом давит, вынуждая послушаться и лечь, давая ему полную свободу действий. Руки суицидника спускаются всё ниже, сжимаются на совершенно худой талии напарника, заставляя его громко выдохнуть; затем движутся вниз, проходясь по упругим и излишне напряжённым ягодицам. Чуя мычит что-то в подушку, чуть выгибаясь и приподнимая зад. Осаму на это лишь ухмыляется, пробираясь пальцами к застёжке брюк Накахары и быстро справляясь с ней, обхватывая уже налившийся кровью член. Рыжеволосый вскрикивает от острого возбуждения, пугается, что их могут услышать и закусывает краешек одеяла, чтобы хоть как-то сдерживаться. Однако, Дазая это не устраивает — он, подхватывая руками эспера под живот, быстро переворачивает его на спину, припадая к его шее в жарком поцелуе. Затем спускается ниже мокрой дорожкой, тянущейся аж до самых ключиц, на которых, к слову, уже красуется собственнический засос, который уже стёрся из памяти Накахары посредством остальных действий Дазая. Чуя тихо хнычет и тянется рукой к центру собственного возбуждения, желая облегчить свои страдания, но суицидник вовремя замечает это, перехватывая его руки и заводя их над головой. — Не так быстро, Чу-я~, — не успевает названный и глазом моргнуть, как запястья уже стягивает какая-то ткань, забирая свободу движения. В голубых глазах мимолётно мелькает испуг, который достаточно быстро сменяется раздражением. Рыжий пытается освободить руки, из чего собственно ничего не выходит, единственное, что ему удалось — вывести Дазая из себя, что не сулит ничего хорошего в данном-то положении. — Что ты.?! — чужая ладонь отбирает и возможность говорить внятно. Похоже, придётся потом 'объяснить' Дазаю, что хорошо, а что плохо. Ловкие пальцы мягко, практически невесомо, массируют ствол, доводя до исступления. — Тшшш, — «неполноценный» уже даже не пытается скрыть своё превосходство, заявляя свои права на Чую в каждом жесте и движении. Когда напарник вновь хочет что-то возразить, а точнее — пробормотать, он сильнее сжимает его член пальцами, плотно обхватывая его рукой. Слова из головы Чуи мгновенно исчезают, оставляя лишь сомнения о своём существовании в целом. Организм против воли возбуждается всё сильнее, хотя чувство злости и обиды до сих пор не покидают его. Дазай начинает медленные движения по всей длине, чуть сильнее сжимая член у основания и с садистским наслаждением наблюдая, как Чуя мечется по простыням, пытаясь не проронить ни звука. В уголках его глаз уже давно скопились слёзы, а сами глаза давно затуманились прозрачной дымкой. Осаму целует его шею, плечи, ключицы; спускается на грудь, обводя соски и резко прикусывая, оставляет красноватый след, и тогда слышит сдавленный стон — терпение Чуи закончилось. Спускается на живот, плавно проводя мокрую дорожку, и внезапно останавливается, вглядываясь в чужие глаза напротив. Накахара ёрзает под ним, не в силах терпеть, но Дазай словно специально не обращает на это никакого внимания. Тогда Чую вновь берёт злость, он отталкивает удивлённого таким поворотом событий юношу и оказывается сверху, в ту же секунду придавливая напарника к кровати — он не допустит, чтобы Дазай сбежал. Никогда. Усаживается бёдрами на его живот, немного ёрзая, дразнит суицидника. Хочется сорвать с него всю одежду — но руки связаны, поэтому он упрямо смотрит на Дазая, который поначалу прикидывается беззащитной овечкой в руках серийного маньяка. Но, не мудрствуя лукаво, всё же соглашается, медленно стягивая кусок оторванного бинта с запястий напарника. Чуя впивается в его губы, нарочито прикусывая до металлического привкуса во рту, начиная постепенно избавляться от вещей Осаму. Первой на пол летит рубашка, за ней брюки, а на счёт бинтов Накахара не торопится. Он знает, что нужно сделать, чтобы заставить напарника кончить. Дьявольская усмешка озаряет его лицо — Дазай конкретно попал. Он аккуратно, не спеша, оглаживает плечи, проводя руками и по тем местам, что скрыты под двойным слоем бинтов. Затем находит закреплённый конец ткани, подцепляя его, и осторожно тянет на себя. С большой неохотой материя поддаётся, начиная понемногу спадать с бледной кожи, открывая старые шрамы и совершенно новые порезы. Осаму сперва хочет остановить Накахару, но потом останавливается, заинтригованный продолжением; тем более, что терять ему уже нечего. Вскоре взору Чуи становятся полностью видны плечи юноши, совершенно без бинтов, покрытые парой-тройкой длинных шрамов. Но эспер лишь тихо хмыкает, в каком-то неизвестном порыве нежно касаясь каждого раненого участка кожи и обводя его языком, оставляя влажную дорожку, иногда немного тревожа новые ранки, прикасаясь к ним зубами. Суицидник дёргается, его тело будто током прошивает, когда Чуя касается его шрамов, оттого он и пытается уйти от прикосновений. Однако, Чуя не был бы Чуей, если бы позволил ему это сделать. Рыжеволосый грубо прижимает его, не давая возможности даже немного двинуться, а затем продолжает. Целует нежную кожу на плече и, видя, как разомлел Осаму, не удерживается, впиваясь в неё зубами. «Неполноценный» протяжно стонет, чувствуя приближающуюся разрядку, и сейчас сильно напоминая мазохиста, получающего удовольствие от боли. Чуя же, ловит его стон губами, нежно покусывая нижнюю губу, и вдруг, совершенно неожиданно, с силой тянет бинт, закреплённый на шее, выбивая весь воздух из груди Дазая и одновременно толкнувшись бёдрами, намеренно задевая его член. — Ч-чуя!.. — выкрикивает Осаму, испытывая яркий оргазм, застилающий пеленой глаза. Он совсем расслабляется, лёжа на подушках, и просто млеет от собственных ощущений, граничащих с сумасшествием. Теперь, рыжий доволен — месть удалась. Но не успевает он об этом подумать, как его ноги наглым образом разводят, мгновенно толкаясь внутрь. Чуя успевает только пискнуть, как Дазай уже набирает приличный темп, всё сильнее вбиваясь в податливое тело. Ему лишь остаётся обхватить чужие бёдра ногами, позволяя входить глубже. Меняет угол, задевая простату, и голос Накахары эхом звенит в ушах. Тогда, Дазай продолжает входить под таким же углом, но двигается размеренно, временами наклоняясь к Чуе, чтобы затянуть в томительно-долгий поцелуй. Руками оглаживает его бока, не пропуская каждую выпирающую косточку, а в голове невольно возникает вопрос, питается ли эспер в принципе? Задумавшись, Осаму делает довольно резкий толчок, что Чуе даже становится больно, из-за чего суицидник мгновенно получает куда-то в район плеча или ключицы. Дазай шипит, но, не произнося ни слова, замедляется и мягко касается губами щеки Накахары, на секунду прикрывая глаза. Эспер жмурится — из-за того, что напарник находится слишком близко, он чувствует даже то, как чужие ресницы прошлись по нежной коже, вызывая стадо мурашек. Затем Осаму немного увеличивает темп, всё ещё боясь ненароком причинить боль, но, когда вновь слышит хриплый голос, срывается, начиная вбиваться в него, продолжая задевать простату. Чуя не выдерживает, сильно сжимаясь, и кончает, изливаясь живот. Осаму делает ещё пару глубоких толчков и следует за ним. — Тебе не удастся скрыть от меня правду, Чуя-кун~, — слащаво тянет Дазай, по-собственнически обнимая рыжеволосого за талию и пристраиваясь рядом. Рыжеволосый смотрит куда-то в район двери, отмечая про себя, что света в доме не видно — наверное, Одасаку уже давно спит…