Чем заканчиваются все дороги?

       Всю субботу Алиса отлеживалась в кровати, отгородившись от мира. С ней творилось что-то странное. Словно кто-то невидимый поддел внутри нее какую-то струну, и теперь натягивал, натягивал все сильней… В гостиной валялся разбитый телевизор и царил бардак, который ночью Алиса еще и усыпала пустыми пивными банками – видимо, для завершения образа. Казалось, что там сутки напролет веселилась компания панков – все разбросано, везде натоптано и валяется какая-то дрянь. Но зайти туда и всё это убрать было выше Алисиных сил. За весь день она лишь пару раз прошмыгнула в туалет, но в гостиную при этом даже не заглянула, словно там лежал невидимый покойник. Есть ей не хотелось. Шея болела ужасно, проступили чудовищные, багрово-фиолетовые синяки… Она пробовала читать – и, осознав, что уже третий раз перечитывает один и тот же абзац, не понимая ни строчки, бросила эту затею. Пробовала смотреть какой-то сериал, и на десятой минуте первой же серии ей показалось, что большей чепухи, глупости и неестественности она в жизни не видела. Она словно чего-то ждала, а чего именно – о том она думать себе запретила под страхом смерти.        В конце концов, когда за окном уже темнело, она как-то несмело и боком, будто в незнакомое место, все-таки прошла через гостиную в кухню. Поставила на плиту кастрюлю, сварила и съела десяток пельменей прямо так, стоя возле плиты, спиной к разоренной комнате. Потом вздохнула, огляделась и принялась собирать пустые банки и разбросанные книги, дотрагиваясь до них с затаенной опаской, словно каждая из них в любую минуту могла Алису укусить. Затем подмела и вымыла пол. Стерла пыль со стеллажа, расставила книги на место. Долго смотрела на разбитую глиняную пивную кружку, привезенную ею когда-то из Германии… Странно, но кружки было куда более жаль, чем телевизора.        С телевизором все было весьма однозначно. Она постояла над ним некоторое время, как над могилой, потрогала зачем-то дыру в экране… Поняла, что более смысла в этом никакого нет. «Так же, как и ни в чем другом», - почему-то сказал кто-то в ее голове. Она поставила телевизор экраном к стене, как картину, а потом долго сидела на диване, глядя в никуда невидящими глазами, и словно что-то вновь и вновь перебирая в уме. Потом все же перешла в спальню, легла в кровать и, оставив гореть настольную лампу над тумбочкой, стала пытаться уснуть.        Утро она встретила еще более разбитой, чем накануне. Сон так и не смиловался над ней, и всю ночь она пролежала словно бы в неком межмирье, когда и не спишь – но и не бодрствуешь толком. В этом странном состоянии к ней приходили видения, почему-то неизменно смешиваясь с ее работой; с какими-то пирогами перекрытия и схемами вязки арматуры. И вновь и вновь вставало перед ней лицо, страшное и красивое одновременно, нависающее над ней и сверлящее ее душу прищуренным, горящим, как у дьявола, зеленым глазом.        Поднявшись и кое-как приведя себя в порядок, вымыв волосы и почему-то наплевав на их укладку, она рассеянно подумала, что надо бы как-то этого, того. Надо было выходить из ступора, из квартиры, из дома. Что-то делать. Она всегда знала, что это всегда помогает, что это и есть – лекарство от всех болезней, душевных в том числе. Что чем дольше она сидит здесь и думает непонятно о чем, тем ей же хуже. Что всё это, конечно, из ряда вон и так далее – но теперь оно позади; она, Алиса, жива и даже здорова (синяки на шее не в счет), и, что бы это ни было на самом деле – оно закончилось. Правда, при этом назойливо крутилось в голове слово «якорек» и что-то, что говорила ей пепельноволосая девушка, чего Алиса так толком, конечно, и не поняла… И нет-нет, но накатывала обжигающей волной даже не мысль – тень не то предчувствия, не то ужаса, почему-то смешанного с чем-то еще, горячим и быстрым: а если?.. Если все – правда? Если все это не просто не померещилось, не чья-то злая шутка? А если, вдобавок, всё неспроста? И если они пришли в первый раз – смогут прийти и во второй?        Но об этом Алиса себе думать решила тоже запретить, запретить раз и навсегда, и чувство это, странное, не то новое, не то очень давно позабытое, горячее и терпкое, она мысленно била палкой по голове, стоило ему только высунуть голову над поверхностью алисиной души.       Она так и просидела дома целый день, перебиваясь яишницей и пельменями. Слонялась из кухни в гостиную, а оттуда в спальню, бессмысленно переставляла книги и безделушки на стеллаже, словно не зная, что же теперь предпринять.       И никак не хотела признаться самой себе: она ждала.       Она даже свет в гостиной так и не погасила, уходя глубокой ночью спать.        В понедельник Алиса пришла на работу в намотанной на шею «арафатке». Было жарко, было глупо – это в 25-то градусов тепла, в последнюю, теплую и мягкую, как лапы первого опьянения, неделю августа. Сова косилась на нее из-за своего стола, но ничего не говорила. Аж до самого обеда.       - Ты чего это? – не выдержала она, наконец. – Бурная ночь, что ли, с кем?       Алиса инстинктивно прижала ткань плотнее к шее. На секунду представила, какое будет у Совы лицо, покажи она ей всю эту красоту – пять совершенно отчетливых синяков в форме пальцев. Пальцев эльфа. Пальцев галлюцинации эльфа...       - Вроде того, - сказала она нехотя. Говорить все еще было больно.       Сова воззрилась еще более подозрительно.       - Не расскажешь?       Алиса вздохнула.       - Пока не готова. Не обижайся, - добавила она.       Сова отмахнулась – мол, какие обиды. Но посмотрела еще пристальней.       - Скажи только – все в порядке? Тебя никто не обидел?..       Алиса чуть прикрыла глаза. «Как тебе сказать», - начала было она про себя.       - Н-нет, - сказала она вслух и попыталась улыбнуться: - Немного острых ощущений получилось.       - А-аа, - многозначительно и как-то очень фальшиво протянула Сова, странно на нее глядя.       Алиса открыла на компьютере автокад, загрузила свой рабочий файл. Невидяще пялясь в экран, провела несколько линий на чертеже. Открыла и закрыла ведомость отделки. Странное оцепенение никак не хотело уходить. Она вдруг поняла, что работа, спасавшая ее ото всего и всегда, вызывает у нее едва ли не физическую тошноту…       Чего бы она только не отдала сейчас за возможность просто всё рассказать. Наверное, даже разрыдавшись в конце. По-настоящему, наконец, переживая тот страх, когда ее едва не задушили на собственной кухне. Жалея телевизора. Жалея немецкой кружки. Жалея себя. И снова и снова выспрашивая у Совы и у мироздания – каким разумным, понятным и, самое главное, реальным образом можно все это объяснить? Нужен ли ей психиатр, следователь, экзорцист? Что вообще дальше делать, кроме того, что притворяться, будто ничего не было?       Ведь день она делала вид, что работает. Сова делала вид, что все в порядке. А вечером, уже собираясь уходить, спросила:       - Точно не хочешь выпить?       Алиса вздохнула.       - А знаешь, - сказала она. – Наверное, хочу.

***

      - Что-то я тебя не пойму никак, - сказала Сова, отхлебывая пиво из кружки. – Ты мне объясни по-человечески сначала!       - Так я же и объясняю, - уныло сказала Алиса. – Точнее, спрашиваю. Если бы с тобой случилось что-нибудь, во что вообще даже поверить нельзя – а вот, случилось, из песни слов не выкинуть… Что бы ты сделала? Как реагировала?       Сова скривилась.       - В каком это смысле – представить нельзя, - и снова выразительно посмотрела на алисину шею в платке. – Давай-ка уже напрямую. Тебя что, изнасиловали? Ограбили? Говори ты уже напрямую, черт тебя возьми, хватит ходить вокруг да около!       Алиса сникла.       - Да нет… Не изнасиловали, помилуй бог…       - А что тогда?       - Ну как… - она тяжело вздохнула, силясь подобрать слова. - Вот представь: пришел к тебе человек, которого ты вообще, никак, никогда, ни при каких обстоятельствах не ожидала встретить. Ну то есть – невозможна была встреча, понимаешь? Совсем! Физически! А он взял и пришел…       Сова пристально глядела Алисе в глаза. Некоторое время помолчала. А потом заговорила раздумчиво, словно принимая правила игры.       - Ну, раз так… Раз пришел… Поговорила бы для начала. Спросила, что ему нужно.       - А потом?       - Да что ты городишь-то такое сегодня? – взвилась Сова. – Не знаю я!.. Смотря какой человек. Смотря зачем. Смотря… с чем.       Алиса нервно усмехнулась.       - Ладно, в жопу это всё. Проехали…       Помолчали, цедя каждая свое пиво.       - Алис, - наконец сказала Сова, совсем другим тоном. – Мы с тобой девочки взрослые. Давай так: у всех бывает такое, что не расскажешь. Но ты мне обещай одну вещь…       - Мм?       - Если тебе действительно помощь нужна… Ну или там, я не знаю, доколебался до тебя кто. Бывший там какой-нибудь… Ну ты понимаешь. Главное – не молчи… Одной не справиться. Нужен кто-то, кто может помочь.       Алиса, уставившись в одну точку, казалось, ее и не слушала.       - Понимаю, Совушка, - сказала она, наконец, едва ли не печально. – Спасибо тебе. Правда, спасибо. Послушай… Со мной, - она сглотнула непонятно откуда взявшийся комок в горле. – Со мной правда все в порядке. Теперь уже… Почти. Но мне, понимаешь, развеяться надо. Кажется. Я скоро в своих четырех стенах и правда кукушкой поеду…       Через два с половиной часа они уже были в караоке, и, обняв друг друга за плечи, пели про рюмку водки на столе. ***

      За неделю Алиса даже как будто успокоилась и перестала вздрагивать от каждого шороха. Она столько читала про всякие посттравматические синдромы, про тревожное расстройство и прочее, что теперь даже сама себе удивлялась. Но разбитый телевизор из гостиной был унесен с глаз долой, весь бардак прибран, день шел за днем, и шел именно так, как должен был идти во веки веков. Во вторник они с Совой помирали на работе с похмелья. В среду вечером Алиса наткнулась на тот самый кинжал, так и валявшийся на столе в гостиной. Некоторое время она вертела его в руках, снова и снова спрашивая себя: «Неужели действительно было?..» - и тут же повторяла себе: «Подумаю завтра. Нет, послезавтра. Через неделю. Никогда…» Она было примерилась бросить кинжал в мусорку – но зачем-то положила на холодильник.        Синяки на шее сходили медленно, и Алиса, казалось, прятала их не столько от других, сколько от самой себя, избегая смотреть в зеркало и наматывая арафатку, едва поднявшись утром с постели.       В четверг, вернувшись домой с работы, она снесла с компа «Ведьмака». Руки у нее при этом дрожали разве что только чуть-чуть. А потом весь вечер валялась на кровати и смотрела какую-то чушь по «Дискавери». И зарегистрировалась в «Тиндере», решив, что надо что-то менять – чего бы ей это не стоило.       В пятницу у нее был последний рабочий день перед отпуском. Дел было столько, что даже Сова перестала вглядываться в нее с затаенным вопросом, так и не желавшим уходить с ее лица. Заказчики рвали на части. Домой Алиса попала только в десятом часу вечера, усталая, голодная и злая, не имеющая сил не то, что перемалывать – даже вспоминать было как-то странно о том, что неделю назад, в ее кухне, с ножом, во плоти и крови…        На лестничной клетке опять перегорела лампочка. Бранясь и чертыхаясь, Алиса наконец попала ключом в замок и не вошла – ввалилась в квартиру, ставя на пол прихожей глухо звякнувшие пакеты из «Пятерочки». Нашарив выключатель, зажгла свет.        И остолбенела.       За столом, в гостиной, в вечерних сгустившихся сумерках сидел Йорвет – без доспеха, в рубахе и штанах, развалившись, неподвижно и даже небрежно.