Чем заканчиваются все дороги?

      Воды он налил на пол столько, что Алиса вознесла осанну прорабу, делавшему ей ремонт и не схалтурившему с гидроизоляцией. Она закрыла, наконец, кран, слила воду из ванны; потом, зло плюнув, вытерла лужи и закинула в стиральную машину валявшиеся на полу скомканные льняные штаны, какие-то непонятного вида тряпки и аккуратно повешенную на крючок зеленую сорочку с затейливой вышивкой, линялую, ветхую, пропахшую табаком и чем-то странным, но отнюдь не неприятным. За простыми, понятными действиями злость и ярость стремительно отступали. Держа в руках сорочку на секунду дольше, чем было нужно, она вдруг почти машинально поднесла ее к лицу, вдохнула запах. «Это же надо, - подумала она устало. – Даже пот пахнет не так, как человеческий!» Она вспомнила, как хотела приберечь запуск стиральной машины, словно какой-то цирковой номер… Ей стало стыдно за свою наивность и ребячество. Стыдно вообще за все, что она говорила и делала.       Как всегда после выплеска сильных эмоций, у нее резко заболела голова. А еще зверски, просто чудовищно захотелось курить. Впервые за два года…        Вместе со злостью ушел и кураж, а горечь и стыд пришли и остались. Она вдруг представила, какой смешной, маленькой и жалкой выглядела в Иорветовых глазах, со своей встопорщенной шерсткой и оскаленной мордочкой. Неудивительно, что он ее все-таки не убил. Посмотреть на разъярившуюся мышь, грозящую коту крошечной лапкой – зрелище, способное, как видно, позабавить даже того, кто живет на белом свете уже так долго…        И вернулась эта мерзкая, липкая тень – тень страха. Она, наконец, поняла, какую грань чуть было только что не переступила. Ее вновь затрясло.        Больше всего на свете ей хотелось запереться в ванне, расплакаться и не выходить до тех пор, пока все не кончится. Пока ЭТОТ не уберется из ее квартиры, пока не станет все опять, как было. Привычно, серо и понятно. Где никто не хватает за горло, не орет, не хамит и не заполняет собой все пространство, весь воздух вокруг. Не заставляет ее, Алису, за неполные два часа времени трястись от страха, от любопытства, от злости – бог знает от чего еще…       Но Алиса выпрямилась и, покусав губы, глубоко вдохнула и вышла из ванны, стараясь держаться так же прямо, словно неведомая сила по-прежнему давала ей и броню, и крылья, и нужные слова.       И шагнула в гостиную, как на ринг.       Иорвет сидел за столом, чуть сгорбившись – взлохмаченный, золотисто-смуглый, сухощавый, в этом нелепом синем полотенце на бедрах, угрюмый. Перед ним, на столе, лежала поднятая с пола деревянная толкушка, которую Алиса выронила во время их стычки, и стояли две бутылки пива, забытые Алисой в пакете у плиты. Запищал таймер духовки. Эльф едва заметно вздрогнул, вскинувшись на звук.        - Мясо, - сказала Алиса охрипшим голосом, - готово.       Они сидели за столом, друг напротив друга, и мрачно жевали. На Иорвете были те самые тренировочные штаны и знаменитый, влажный после быстрой стирки красный головной платок, закрывающий пустую глазницу и частично - шрам. В сочетании с голым торсом и босыми ногами это имело вид еще более подозрительный, чем полное боевое облачение скоя'таэля. Алиса, наконец, тоже переоделась в потрепанные «домашние» джинсы и майку, открывавшую все ее татуировки и синяки.       Эльф хмуро поглядывал на Алису исподлобья, но заговорить, похоже, не считал нужным. В какой-то момент, задержав на ней взгляд, он все же отложил в сторону свой кинжал, вытерев его о штанину, и взял сервировочный нож и вилку. Алиса молча отрезала от большого куска запеченной свинины еще один увесистый шмат и положила ему на тарелку. Жестом предложила добавить картошки. Не строя никаких мин, эльф молча кивнул. Алиса отрезала свинины и себе, зачерпнула из миски квашеной капусты. Потом, поставив на пол пустую бутылку, встала, подошла к холодильнику и достала оттуда еще две, полные.       Эльф ловко свинтил крышку со своей и засопел, словно в раздумье. Потом угрюмо покосился на Алису. Поднял свою бутылку, качнул ею в Алисину сторону недвусмысленным, понятным в любой вселенной жестом, и что-то буркнул на Старшей речи.        - Твое здоровье, - тем же тоном отозвалась Алиса, поднимая свою в ответ.        Помолчали еще. Эльф ел хоть и жадно, но в то же время не без изящества. Смотреть на него было не противно. Наоборот – хотелось накормить его еще чем-нибудь вкусным.       Алиса откашлялась, прочищая горло.        - Ну как, - спросила она мрачно. – Съедобно?        - Хм, - буркнул эльф. – Вполне.       - Но я бы добавил чернослив, - ворчливо сказал он спустя некоторое время.       - Тут уж кому как, -- ответила Алиса, тоже отнюдь не сразу.        Паузами в этой застольной беседе можно было забивать сваи. Выдержав очередную, эльф, слегка скривившись, спросил:        - Что ты, черт тебя дери, имеешь против чернослива, beanna?        - Не я, - невозмутимо ответила Алиса. – Мои кишки.       Секунду он смотрел на нее, а потом не то хохотнул, не каркнул. Алиса, сыто отдуваясь, откинулась на спинку стула. И поняла, что курить ей не расхотелось. Скорее, наоборот. «Вот же блять, - подумала она с обреченной досадой. – Два года!..»        Подставила к холодильнику табурет, влезла на него и зашарила в нише наверху, в пыли и паутине.       Заначка была на месте.       Распечатав пачку, она демонстративно чиркнула спичкой о коробок и с наслаждением затянулась. В голове сразу зашумело, будто там прорвало невидимый водопровод, и всё вокруг словно поехало куда-то вниз и в сторону. Она знала, что это скоро пройдет, и потому просто сидела, растекаясь по стулу.       Иорвет смерил ее нечитаемым взглядом, потянулся к своему кисету, лежавшему на столе. Набив трубку, он покосился на спички, но все равно принялся возиться со своим кресалом, или как оно там правильно называется – Алиса не помнила. Комната потонула в дыму.        - Что за дрянь такую ты куришь, - проворчал, наконец, эльф без тени вопроса в голосе. – Клопов ею морить…        Алиса молча пожала плечами – дескать, тебе-то что.       На минуту он замер, как сидячая статуя командора, глядя на Алису поверх своей трубки. А потом вынул ее изо рта и медленно, но без колебания протянул Алисе.        - Возьми, d’hoine, попробуй нормальный табак.        Наверное, Алиса изумилась бы куда меньше, встань он перед ней сейчас на колени и признайся в любви до гроба. Видимо, у нее сделалось такое лицо, что единственный глаз эльфа снова недобро сверкнул.       - Что смотришь? – бросил он. – Не хочешь – не настаиваю!..       Алиса быстро протянула руку и взяла трубку, теплую и приятную на ощупь. Медленно поднесла ее к губам, подумав про себя, что, пожалуй, ничего более важного и при этом странного в своей жизни она припомнить не может.       Табак, наполнив гортань, перехватил дыхание. Он был такой крепкий, что Алиса даже на секунду задохнулась, но вместе с тем ароматный, оставляющий на языке привкус тепла и солнца… Затянувшись еще раз и выпуская дым через нос, она посмотрела на Иорвета. Он глядел на нее испытующе, пристально, не отрываясь, и вдруг усмехнулся. Совсем не гнусно, хотя и не по-доброму.        - Спасибо, - сказала она первое, что пришло ей в голову. – Табак и впрямь хорош.       Он усмехнулся снова. А она вдруг увидела, до чего все-таки выразительное у него лицо. И, неизвестно почему, быстро подумала, изумляясь сама себе: «Интересно – сколько же ему на самом деле лет? Старый он вообще, или молодой?..»        Она протянула трубку обратно. Лицо эльфа вновь сделалось серьезным и непроницаемым. Казалось, он напряженно раздумывает о чем-то, что-то взвешивает на невидимых весах.        Он взял трубку за чубук, причем их пальцы на мгновение соприкоснулись.       - И что теперь? – спросила, наконец, Алиса, сама удивляясь, до чего спокоен ее голос.        Иорвет не спеша выколотил трубку о массивную металлическую пепельницу, которую Алиса с Совой когда-то ради смеха украли из какого-то кабака. Потом посмотрел на Алису, слегка прищурившись и откинув голову назад, словно подначивая на что-то. А потом, враз подавшись вперед, протянул ей руку.       - Может, скажешь, наконец, как тебя зовут, beanna?       Алиса недоверчиво заглянула в сверкнувший лукавством глаз. И вложила свои пальцы в его ладонь, слегка пожав в ответ и называя то, о чем во всей этой кутерьме и не вспоминала – свое имя.       Стараясь не выдавать нараставшего изумления и ничем здравым необъяснимого расположения к этому, без сомнения, опасному, непредсказуемому и бог знает какому еще… не-человеку, Алиса улыбнулась чуть шире. Потом опустила взгляд, посмотрела на его предплечье, на котором виднелись недавние швы.        - Как заживает? – спросила она. – Нормально?        - По-другому не бывает, - небрежно ответил эльф.        Радуясь, что нашлась хоть какая-то тема, чтобы не молчать, а, самое главное, что-то делать, вместо того, чтобы сидеть, не зная, куда девать глаза и руки, Алиса сказала совершенно по-деловому:        - Позволь, я все-таки посмотрю.       Он придвинулся ближе, слегка поднимая бровь, как бы говоря: «Ну, попробуй...»        Алиса положила пальцы на его теплую кожу. Только сейчас она обратила внимание, какая же она гладкая, словно шелковая на ощупь – если не считать шрамов, конечно. Ни единого изъяна, ни одного волоска не было на этой точеной, жилистой и сильной руке. Так же, как и на всем его теле, обнаженном до пояса, стройном, гибком и сильном, совершенном, словно у древней мраморной статуи, покрытой контуром лиственной татуировки…       Она видела его высокую, сильную шею, разворот плеч и ямочку между ключицами. Совершенные очертания скул, нижней челюсти, губ, все время готовых скривиться в ехидную, наглую усмешку… И она видела шрамы.       Шрамы были везде. Пересекали грудь и плечи. Звездами, оставленными – кто знает? – стрелами, а может и клещами палача, цвели на поджарых боках и животе. Они были… как летопись. Летопись того, чего Алиса и представить себе не могла. И вдруг, сейчас, в этот миг, почувствовала. Так сильно почувствовала, что внезапно сердце ее болезненно сжалось.        Сколько же горя, сколько смертей, сколько калечащих душу не моментов – лет, десятилетий, думала она. Такой красивый. Такой живой и отчаянный…        «Мамочки, - обомлел тот, кто был ее здравым смыслом. – Да ты что, забыла, как он тебя душил?.. Ты что, готова уже…»        Алиса сама не хотела додумывать, на что она там готова. Ей стало вдруг и страшно, и горько, и сладко одновременно. Никогда, ни с кем рядом не испытывала она ничего подобного…       - Швы нужно снять...       Ей хотелось, чтобы голос ее прозвучал деловито или буднично. Но он прозвучал так, как прозвучал.       Заметив, как он перехватил ее взгляд, она встала, ожидая какой-нибудь пакости или злой насмешки. Но почему-то не дождалась.       Она подошла к шкафу, достала аптечку, села обратно за стол и принялась осторожно вынимать нитки из краев свежего шрама. Рана затянулась хорошо и прямо-таки фантастически быстро; Алисе оставалось только дивиться.       Эльф не сводил с нее внимательного, изучающего взгляда, откровенно ее рассматривал; и ей вдруг стало по-настоящему неловко.       - Ты целительница? - наконец спросил он, нарушая уже становившееся невыносимым для Алисы молчание.       Алиса откашлялась.       - Нет… Отец… Он научил меня кое-каким мелочам. Говорил, что пригодится, - Алиса усмехнулась. – Он хирург. Это…        - Я знаю, что такое «хирург», - перебил Йорвет. – Так кто же ты?       Его взгляд жег ей щеку и скулу. Ни за что на свете она не решилась бы сейчас посмотреть ему в лицо.       - Я архитектор, - сказала она глухо. – Делаю чертежи, по которым потом строят здания.        - Делаешь чертежи?.. – он приподнял бровь со странной усмешкой, опять растягивая слова в акценте, почему-то то исчезавшем, то появлявшемся у него вновь.        - Ну да, - сказала Алиса, неведомо отчего чувствуя едва ли не стыд и злясь на себя за это.        Йорвет помолчал, следя за ее пальцами. А потом протянул с какой-то горькой издевкой:        - Мир, в котором женщина-d'hoine создает чертежи величественных дворцов, с колоннами и арками!..       Алиса, против воли, все-таки вспыхнула.       - Никаких арок и колонн, Йорвет. Склады и цеха, похожие на гигантские амбары. D’hoine тебя не разочаруют, поверь.       Она сама удивилась, откуда в ней вдруг взялся этот опасный, безрассудный, попросту идиотский рядом с этим эльфом сарказм. И как сильно ее задели его слова, слова пришельца из другого, далекого мира, не имеющего к ней, Алисе, никакого отношения…       - Я закончила, - сухо сказала она, собирая свои принадлежности. Эльф молча, не прекращая глядеть на нее этим своим странным взглядом, потер ладонью предплечье. Видимо, свежий шрам здорово чесался.       «А чего ты ждала? – спросила себя Алиса. – Благодарностей? Извинений?..»       Убрав аптечку, она снова подошла к столу. Села на край дивана, не зная, что сказать или сделать.        - Красивые татуировки, - вдруг небрежно сказал Йорвет, взглядом указывая на ее обнаженные руки.        - Спасибо, - так же сухо ответила Алиса.        - Что они значат?       - Долго рассказывать.        - Я не спешу.        Она, наконец, посмотрела ему в лицо. Едва заметно прищурилась, мазнула взглядом по его плечу и шее.       - А твои? Значат что-нибудь?       - Не увиливай от ответа, d'hoine, - сказал он спокойно. – Хотя, - глаз его сверкнул, - если ответ будет: «Не твое дело», - можешь не трудиться!       Алиса слегка улыбнулась уголками губ.       - Это почему же?       - Потому что я буду знать, что вновь не ошибся. Что d'hoine из пустого обезьянства бездумно копируют вещи, в которых ни черта не понимают, и делают это во всех мирах и пространствах, а не только там, где когда-то был мой дом, - сказал он вдруг очень серьезно и без улыбки.       Алиса встретилась с ним взглядом. Темный, шальной огонь на дне его зрачка едва тлел. Ей вдруг опять стало стыдно. И грустно. В который раз за этот вечер…       - На самом деле так и есть… В большинстве случаев, - проговорила она негромко и спокойно. – Но мои действительно имеют значение.       Он слегка заломил бровь.       - Вот как?       - Да, - сказала она, отворачиваясь. - Но думаю, нам лучше поговорить об этом завтра.       - Не вижу причин откладывать.       - А я вижу, - сказала Алиса, вставая. – Я с ног валюсь. Засыпаю на ходу. Думаю, у нас еще будет достаточно времени поговорить.       Некоторое время он молча смотрел на нее. Потом также молча кивнул в ответ, не то соглашаясь, не то разрешая.       Вместе они передвинули стол в кухню. Алиса разложила ему диван и ушла к себе, искать подушку и постельное. Как назло, под руку попадалась одна дрянь – простынь от одного комплекта, одеяло от другого, ни одной наволочки… Она уже и забыла, когда вообще покупала что-то красивое для себя. Тем более, для своей постели.       Вернувшись в гостиную, она обнаружила Иорвета приводящим в порядок свое имущество. Оружие теперь стояло в углу аккуратно, а не валялось, как попало. Брошенный было на пол поддоспешник, под которым обнаружились еще и кольчужка, и кожаный нагрудник, эльф аккуратно сложил на стул. У Алисы сразу всплыл в голове образ армейской койки, застеленной по линеечке, и начищенных сапог… Отчего-то чувствуя неловкость, она положила на край дивана стопку белья, еще одну подушку и плед. Неопределенно развела руками, дескать – я пошла. Помялась у выключателя, словно невзначай показав, как переключить на ночник или вовсе выключить… На часах был второй час ночи.       Алиса погасила лампу и замоталась в одеяло, как в кокон. Сна у нее, конечно, не было ни в одном глазу. Она банально сбежала, понимая, что все это – слишком много для нее одной. Слишком много для одного вечера. Для ее головы. Для нескольких бутылок пива… «Это будет нелегко… - повторяла она про себя. – Ох до чего нелегко!»        Некоторое время она ворочалась с боку на бок, и то и дело, почти против воли, поглядывала на щель под дверью, которая все еще светилась. Эльф не спал, чем-то тихо возился в гостиной. Кажется, снова курил. Наконец, свет погас, и все смолкло.       Алиса лежала, накрыв голову подушкой. В ушах гулко стучало. Взбудораженная, встрепанная, она была уверена, что так и пролежит без сна всю ночь. Но сама не заметила, как уснула.       Проснулась она на рассвете от того, что страшно хотелось пить. Еще наполовину во сне, села на постели. И вдруг вспомнила…       Глаза ее открылись, как крышечки старинных карманных часов. Несколько секунд она смотрела на едва светлеющее за окном, над рекой, небо. Потом тихо-тихо поднялась и на цыпочках пошла к двери – босая, без штанов, в майке, едва прикрывавшей трусики. Протянула руку к дверной ручке… «Да в конце-то концов, - вдруг подстегнуло ее, - я в своем доме или где!»       Замок, едва слышно щелкнув, открылся. Алиса выскользнула в большую прихожую, из которой была видна, как на ладони, гостиная, а в ней - диван. Даже не повернув в ту сторону головы, Алиса, как вор, прокралась в туалет. Затем в ванную. А затем, неслышно ступая, пошла обратно.       И не удержалась, посмотрела.       Эльф был на месте. Он был по-прежнему настоящий, и он был здесь. Видимо, он до последнего зачем-то боролся со сном, и забылся, наконец, в полусидячей позе, неловко подвернув голову на сложенных горкой икеевских подушках, прижимаясь к ним изуродованной щекой. Он спал совершенно бесшумно, не сопел, не храпел. На лице его застыло страдальческое выражение. Видимо, снилось ему что-то очень неприятное. Скомканный плед был сброшен на пол, а эльф, по-прежнему голый по пояс, в одних штанах, казалось, бессознательно старался свернуться в клубок. Окно в комнате было приоткрыто, и оттуда веяло совсем не летней уже прохладой.       Не совсем понимая, что она делает, Алиса подошла ближе. Подняла плед. И, почему-то задержав дыхание, как перед прыжком в воду, одним движением укрыла им скоя'таэля.       И едва не завопила от ужаса, когда в ту же секунду он схватил ее за запястье и потянул вниз и на себя, заламывая ей руку.       - Йорвет, это я! – сдавлено пропищала Алиса, изо всех сил стараясь сопротивляться. – Пусти…       Хватка разжалась, Алиса вывернулась и оказалась сидящей на краю дивана, потирая кожу на запястье и морщась.       - Никогда не подкрадывайся ко мне, beanna, - сказал эльф спокойно, слегка охрипшим ото сна голосом. – Это может плохо кончится.       - Я уже поняла, - буркнула Алиса, стараясь не выдать злости и смущения.       - Что тебе нужно?       - Хотела пить. Увидела, что ты… В общем, подумала, что тебя надо укрыть. Холодно, - добавила она зачем-то, вдруг отчетливо понимая, что на ней нет штанов...       - Укрыть? – переспросил он так, словно это слово было ему незнакомо.       - Ну да, - сказала Алиса. – Извини. Больше так делать не буду.       Эльф пошарил среди подушек, выудил оттуда свой платок и быстро повязал его вокруг головы. Алисе вдруг показалось, что без платка он чувствует себя… Еще хуже, чем она без штанов.       - Где у тебя вода? – тихо спросил он. – Ты права, пить хочется.       - В кране, - обреченно сказала Алиса. Йорвет сел, спустил ноги на пол, снова искоса взглянул на нее.       «Я все еще у себя дома», - вновь зачем-то повторила про себя Алиса.       А потом поднялась на ноги, словно не обращая внимания на своё неглиже, вышла в кухню, обойдя стол, достала два стакана и налила в них воды. Подошла, один протянула Иорвету. Снова села рядом – почему-то сидя ей было не так неловко.       Вода была холодная и чистая, и впервые за долгое-долгое время Алиса вдруг подумала, что вода – одна из самых вкусных вещей на свете. Она отставила стакан, нерешительно поднялась.       - Пожалуй, надо еще поспать. Слишком рано, - тихо сказала она и шагнула прочь. (Иорвет)       Во сне, в который он все-таки провалился, хотя и был уверен, что не сомкнет глаз до утра, размышляя, что же делать теперь – в этом сне он снова ехал верхом, окруженный конвоем, оставляя ворота Вергена все дальше и дальше за спиной.       Рук ему не связывали. Относились едва ли не с почтением, не трогали, не били, на привалах старались подсунуть кусок получше и располагали на ночлег, молча сменяя охрану, не оставляя одного ни на миг. Избегали смотреть в глаза, будто могли тем самым убедить самих себя в том, что все, что происходит – происходит не с ним и не с ними… Что это не они везут вчерашнего героя Вергенской осады, самого опытного командира, самого преданного соратника королевы вольного города Верген – того, с кем они сражались плечом к плечу, - под конвоем в условленное место, дабы передать, как государственного преступника, как залог лояльности тому, что осталось от военного союза Северных государств.       Он знал это. Пожалуй, едва ли не с самого начала. С того самого дня, как вошел в зал Совета тогда, в тот самый день, когда отравленная Саския грянулась на пол ему под ноги… Знал, когда Каэдвен был разбит. Тогда, когда королева вернулась, свободная от воли ведьмы Эйльхарт – он знал. Знал цену, которую придется заплатить.       Он уже уплатил ее однажды, в то время, когда носил на рукаве три белых молнии на черном фоне. Но тогда все было иначе.       Он думал о своих бойцах, что остались в Вергене. О том, что теперь у них есть пусть призрачный – но шанс, пусть зыбкий – но союз, пусть нищий – но дом. И хотя бы сколько-то - но времени. Драгоценного времени, за которое он шел теперь заплатить. Какая ирония, думал он. Лежа под колючей, пропахшей конским потом попоной, глядя в костер, он даже усмехнулся этой мысли – едва-едва, уголком рта. В эльфской старинной балладе он бы шел умирать за любовь, прекрасней которой нет в мире. В жизни seidhe давно умирают совсем за другое. За время, например. За пищу. За кров. За то, что веками не имело для них ни ценности, ни значения.       Он знал, что в этой жизни ему осталось последнее: быть сильным. До самого конца смотреть поверх их голов. Дорога его заканчивается, и он должен, обязан сойти с нее, расправив плечи, и лишь тогда грязи этой дороги не прилипнуть к его сапогам, ступающим туда, куда не пускают без татуировки лозы Шаэрраведда на плече. Где всегда пахнет яблоками, и нет ни d'hoine, ни aen seidhe – есть просто жизнь. И свет, падающий сквозь листья, которые никогда не подхватит ледяной ветер Midenwaenne.       Вся его жизнь словно отдалилась, подернулась дымкой, будто берег, от которого отплывает корабль. Каждый день, хмуро глядя прямо перед собой, на мерно покачивающуюся гриву лошади, на грязную дорогу, он повторял себе, что должен верить, что все было не зря, что если не верить - жизнь не имеет смысла. Ничто не имеет смысла. Смерть – особенно. А потому – он должен верить. Просто обязан. Он должен быть тем, кем должен. Ничего не изменилось.       Но словно что-то надломилось внутри, в самой сердцевине.       Он никак не мог решиться сказать это самому себе. Он, скоя'таэль, убивший сотни врагов, кидавшийся в самые безрассудные стычки и выходивший из них победителем, ведший за собой самых отчаянных, ненормальных и неуправляемых бойцов – он никак не мог признаться себе, что не хочет умирать. Что ему страшно. Что ему отчаянно, дико не хочется за этот край.       На одной из стоянок, лежа головой на седле, укрывшись седельным потником, он отчего-то решил непременно припомнить что-то хорошее. Что-то далекое, никак не связанное с войной, с жизнью скоя'таэля, со смертью, с голодом… И наконец он нашел. Глубоко-глубоко в памяти.       Нашел – и тут же пожалел, едва не задохнувшись от внезапной боли и ярости, вдруг пронзивших душу. Ему вдруг стало так горько, что захотелось схватить кого-то неведомого и долго, с оттяжкой бить его кулаками, пока кожа не слезет с костяшек пальцев, спрашивая вновь и вновь: «Где моя жизнь? Где? Сволочь, ублюдок поганый, где она?» Захотелось разорвать кого-то на части, голыми руками – впервые не ради свободы, не ради кого-то другого, не ради цели или веры. А лишь потому, что ему предстояло умереть. Вот так просто. Спустя столько лет. Так и не увидев ничего, ни одного дня, который он прожил бы не во имя чего-то, а… просто прожил бы. Сидя в густой траве, или за столом с друзьями, которых не придется хоронить поутру. Не думая о завтрашнем дне. Наедаясь до отвала. Гуляя там, где и когда захочется. Вспоминая, каковы на ощупь книги. Не прячась для игры на флейте в берлогу, из которой не слышно ни звука…       Он медленно закрыл и открыл глаза. Вдохнул и выдохнул, сосчитав до десяти. Потом горько, криво усмехнулся… Ничто больше не имело смысла. Даже ярость. Он вдруг подумал: а что, если попытаться бежать? Хотя бы ради того, чтобы быть убитым сразу, лишив d'hoine удовольствия сперва глумиться над ним в каком-нибудь вонючем подвале, а потом развлекать толпу его смертью…       И тогда это случилось.       Они вынырнули из ниоткуда. Вдвоем. Словно тени, они бесшумно, но сразу и безошибочно подошли к нему, не заходя в круг света костра. Двое, охранявшие его, не успели издать ни звука. Иорвет увидел склонившееся к нему лицо в капюшоне, сверкнувшие зеленые, почти что эльфьи глаза, шрам во всю щеку… «Якорь!» – еле слышно, но торжествующе шепнула Цири и тут же прижала палец к губам.       Ему не надо было ничего объяснять. Бесшумно, одним слитным движением, он вскочил с лежанки и скрылся вместе с ними в темноте. На все потребовалось не более трех ударов сердца.       Цири швырнула его в этот странный мир, в дом этой маленькой d'hoine. На прощание ведьмак успел прошипеть ему: «Сиди там и не дергайся! Без фокусов, Йорвет, слышишь?»       …он проснулся, но глаз не открыл и не пошевелился, напряженно вслушиваясь в сереющие предрассветные сумерки, гадая, что же его разбудило. Ах, ну конечно же! Щелчок замка, которым d'hoine заперла свою комнату перед сном, наивная маленькая d'hoine, думающая, что замки на дверях способны от чего-то защитить… Любопытная d'hoine. Странная. Боявшаяся его до дрожи, и при этом говорившая какую-то опасную ерунду. Но он не ощущал в ней ни ненависти, ни затаенной брезгливости, так часто встречаемых им в глазах женщин того же Вергена. Это было удивительно. А еще более удивительным – и неправильным - было то, что ее ненавидеть он тоже почему-то не мог, как ни старался. И это, пожалуй, интересовало его даже куда сильнее, чем он сам себе готов был признаться.       Gwinn’blade, его чародейка и его серовлосое дитя – в них тоже не было ненависти. Пожалуй, они даже были ему в каком-то смысле друзьями. Но они, в конце концов, были не совсем людьми. И все они были друг другу зачем-то нужны, и всем был нужен он – так или иначе.       Этой же d'hoine он не то, что не был нужен – он мешал ей, раздражал ее, провоцировал и намеренно злил, прощупывая и стараясь понять, что же с ней делать. Она должна была бы стараться от него избавиться любыми путями. Выдать своим неведомым местным властям. Попытаться отравить, усыпить, убить. Но почему-то она этого не делала.       Она зашила его рану, хотя он едва не задушил ее. Она предложила ему еду, пиво и горячую воду. Она искренне вспылила, когда поняла, что он не верит ей и не доверяет… Что это? Глупость существа, ни разу не сталкивавшегося с войной? Со смертью и опасностью? Обычная наивность юности, доходящая порой до абсурда?..       Но она не была юна – по человеческим меркам. Лицо ее, хотя и не было уродливым лицом старухи-d'hoine, все же не было и молодым… Он припомнил живые, темные глаза, под которыми, еле заметные, начинали собираться первые морщинки. Темные волосы, в которых пока не было седых нитей – но он знал, как это ненадолго. Он хорошо ее рассмотрел, пока она возилась со швами на его руке. Фигурка у нее была ладная, стройная – в его мире такой фигурой среди d'hoine могли похвастать или совсем юные девушки, или же чародейки… «Какого дьявола я вообще о ней думаю? – вдруг разозлился он, слушая тихий плеск воды, доносящийся из ванной, куда она прошмыгнула, очевидно, уверенная, что он спит и ее не слышит. – По-хорошему, надо ее связать и оставить в этой ее «ванной», и спокойно ждать, когда Цири заберет меня отсюда…»       И тут же, непрошенным видением, вновь перед ним возникло лицо этой d'hoine, и те ее слова: «Если так цивилизованная раса благодарит за гостеприимство – я очень рада за вас!» Как это ни было странно, но эта бессмысленная, такая смешная, детская отвага что-то шевельнула в его душе. Может, поэтому он сейчас лежит тут, никак не в силах отойти от мучительного сна, заставившего его вновь переживать…       Жажду жизни. Нелепую, невозможную. Взыгравшую тогда, когда дОлжно было бы достойно умереть.        Дверь в ванну отворилась. Маленькая d'hoine – Алиса, вспомнил он зачем-то ее имя, - выскользнула в коридор. Замерла на пороге комнаты… И двинулась к нему, осторожно и опасливо.        «Ну конечно, - подумал Йорвет, не шевельнув ни одним мускулом, но внутренне весь подобравшись. – Что на этот раз? Любопытство, или все-таки решила попытаться?.. И что же у тебя в руке? Нож, стилет? Даже интересно…»        Обостренным эльфьим чутьем он слышал, что она стоит прямо над ним. Неподвижно, будто о чем-то размышляя. А потом, совершенно неожиданно, на него вдруг упало сверху что-то мягкое и… теплое.       Он вскочил, заламывая ее руку и только сейчас понимая, что это «что-то» было одеялом. Она протестующе, тихо запищала в его руках, затрепыхалась, словно пойманная птица. В ноздри ему ударил ее запах. Совсем не резкий, не противный. Не похожий на то, как пахли, бывало, пленники и… пленницы- d'hoine.       В руках у нее не было ни стилета, ни ножа. Вообще ничего не было. Волосы ее пахли облепихой. А кожа – чем-то, похожим на запах Трисс Меригольд, когда та стояла слишком близко.        Он отпустил ее, и она дала ему воды, свежей и чистой. И села рядом, не убегая. И тут же смутилась – кажется, скорее сама себя. На всякий случай он нашел свой платок и обвязал голову, скрывая шрам. Он знал, что уродлив. Что без повязки на него неприятно смотреть даже женщине-d'hoine… И уставился в полутьме на ее стройные, не прикрытие тканью штанов, обнаженные ноги, которых она почему-то явно стеснялась.       Он вдруг вспомнил, какое отвращение у него когда-то, давным-давно, вызвал вид обнаженной человеческой женщины. Как он гадливо скривился, поняв, что собирается с ней, выволоченной из подожженного дома, делать его боец… Увидел ноги, покрытые редкими черными волосками. И целый пучок таких же волос выше, когда тот разорвал на ней остатки платья.       Мрак все светлел, и было видно, что ноги сидевшей рядом женщины были гладкими, как у эльфки. На лодыжке была еще одна татуировка, изображавшая сову…       А она, маленькая d'hoine, вдруг смутилась еще сильней. Не глядя на него, поднялась, собираясь уйти, но при этом явно того не желая. Он ее не удерживал.

***       Алису била дрожь. Она заперла дверь в комнату на замок, хотя и понимала, что глупее ничего и придумать нельзя. Она накрылась одеялом с головой и застыла, готовая, сама не понимая почему, чуть ли ни разрыдаться. И при этом против воли вновь и вновь вспоминала сидящего рядом эльфа, его взгляд, беззастенчивый, но не холодный… И в конце концов все же провалилась в сон, как в яму.       Когда она проснулась, было уже почти 10. Сев на кровати, она кое-как пригладила волосы, оглянулась по сторонам, потянулась за штанами. Из кухни слышалась какая-то возня. «Интересно, я каждое утро буду надеяться, что это все мне просто приснилось?» - подумала Алиса и вдруг усмехнулась… Быстро оделась и пошла в кухню как можно скорее, ощущая, что настроение стремительно улучшается. Такого не случалось с ней по утрам уже очень, очень давно.       Йорвет выглядел так, будто спокойно проспал часов эдак 12 – явно посвежевший, даже будто не такой колючий, как накануне. Моментально разобравшись с конструкцией дивана, он, пока Алиса умывалась, деловито его собрал, придвинул стол на место; сложил подушки и плед аккуратной стопочкой.        Алиса нарезала хлеб и копченую грудинку, сварила кофе.       Кофе привел Йорвета в нескрываемый восторг. Он выпил целых две кружки, одну со сливками, вторую – без, и, по совету Алисы, под утреннюю трубку табаку. Жмуря свой единственный глаз, он с интересом расспрашивал Алису, что это за диковинные зерна и как именно они растут, и ругался на своей Старшей речи, узнав, что вряд ли их удастся вырастить даже в Доль Блатанна. Затем Алиса, деловито прибрав со стола, сказала, что из готовой еды у нее больше ничего нет, а скоро обед, и захлопотала, наладившись варить борщ. Йорвет попросил – хотя нет, конечно же, потребовал – вскипятить ему кастрюлю воды, и занялся своей амуницией. Сперва он долго и старательно распрямлял над водяной баней оперение стрел. Потом, сложив их в колчан, принялся за остальное. Алиса украдкой поглядывала на то, как он смазывает снятую тетиву лука чем-то из маленькой баночки, которую он извлек из своих подсумков, и какое у него при этом лицо. Как сосредоточенно и чуть ли не любовно он приводит в порядок свою ременную «сбрую» - сайдак и перевязь; как правит об извлеченный откуда-то оселок одну из своих кривых сабель, как точит, что-то беззлобно ворча себе под нос, кинжал, провалявшийся неделю у Алисы на холодильнике. Возился он до самого обеда, и было видно, что занятие это успокаивает его, настраивает на мирный, раздумчивый лад. Украдкой он поглядывал на Алису, суетившуюся у плиты… Потом, аккуратно поставив сайдак с луком, колчан и ножны обратно в угол, он откинулся на спинку дивана, достал свою трубку и, окутавшись дымом, погрузился в некое подобие медитации.       Борщ удался на славу. Обоих аж пот прошиб. Потом Иорвет достал сапожную дратву и кривую иглу, и принялся чинить голенище сапога. Алиса выпросила у него оселок (ее собственный потерялся куда-то уже два месяца как) и взялась точить кухонные ножи. Эльф некоторое время смотрел на нее с кислым выражением лица. Потом не выдержал, разбранил, пересыпая витиеватую ругань словами Старшей речи, и Алису, и всех косоруких, ни на что не годных d'hoine разом, отобрал у нее и ножи, и точильный камень, и взялся за дело сам. Алиса уже усвоила, что обижаться, а, тем более, спорить - глупо.       Под мерное вжиканье, успокаивающее, кажется, и ее саму, она перемыла всю посуду. Потом почистила плиту и духовку. Потом, сама не заметив как, вымыла всю кухню до потолка, включая даже верхние полки, на которых что-то пылилось – Алиса уже и сама забыла что… Натирая фасады шкафов до блеска, она, сама того не замечая, принялась напевать себе под нос. Песня всплыла в ее голове сама собой, как это всегда и бывало, ниоткуда. Словно кто-то где-то нажал клавишу «play», но вместо колонок сигнал пошел напрямую в Алисину голову. И она тихонько, словно на ощупь пробуя собственный голос, давно уже не тренированный, запела.       Она знала, что когда-то у нее выходило действительно хорошо. Да чего там скромничать – замечательно выходило. И порой, в этой своей нынешней жизни, в долгие часы одинокого ночного бдения на диване, Алиса, сбросив все степени защиты и повернувшись к самой себе лицом, с печальной обреченностью думала, что пение – лучшее, что она умела делать во всей своей жизни… Когда-то. Но она давным-давно не поет нигде, кроме редких пьяных вылазок с Совой в караоке. Она работает посредственным архитектором в небольшой конторе, в провинциальном городе, проектируя склады и производственные ангары. И это правильно. Так должно быть, и так бывает со всеми. Потому что это разумно. И так будет отныне и вовеки веков. И никто, никто, даже она сама, в этом не виноват.       Песней, поселившейся теперь в ее голове и текшей по горлу, была «Summertime». Алиса вспомнила, как когда-то специально английский учила, чтобы петь эти блюзы. “Голос у тебя, как летний день - густой и медовый», - говорил ей когда-то препод по вокалу, с которым она лет в 19 как-то раз переспала, скорее из любопытства, чем действительно от желания. Он сулил ей будущее. Она не то, чтобы верила – просто ей нравилось это ощущение, когда не поешь – а будто плывешь в мягких, теплых потоках; когда, стоит только запеть – проходит и усталость, и головная боль, и даже расстройство желудка. Когда по-настоящему не видишь никого и ничего вокруг…       Не сразу она осознала, что вжиканье затачиваемого ножа смолкло. Внезапно оборвав очередную музыкальную фразу с пока еще не смелым, робким вкраплением импровизации, она застыла, как вкопанная. Потом выпрямилась и обернулась, сознавая, что щеки ее горят, что в голове вновь стучит, и что как она вообще могла забыться…       Эльф смотрел на нее, по-птичьи склонив голову, без улыбки. «Ну, сейчас он мне задаст!..» - обреченно подумала Алиса.       И Йорвет не подкачал.       - На каком языке ты пела, beanna? – медленно спросил он.       - На английском, - ответила Алиса. Голос ее прозвучал так, будто она извиняется, и она тут же себя за это выругала.       - И что это за язык? – спокойно продолжал эльф. – Где на нем говорят? Какая здешняя раса?       Алиса вздохнула, еще не смея надеяться, что тема, кажется, пошла в другое русло, чем обсуждение ее вокальных данных и, как она подозревала, примитивности человеческой музыки по сравнению с многовековой культурой aen seidhe, и так далее, и тому подобное – полный курс по Йорвету, да еще и отдохнувшему и набравшемуся сил.       - Один из человеческих языков, - сказала Алиса уныло. – Других рас у нас тут попросту нет. Только люди. D’hoine…       Эльф помолчал, испытующе на нее глядя. А потом протянул руку в приглашающем и, казалось, вполне миролюбивом жесте.       - Садись-ка сюда, beanna! – сказал он. – Обед у тебя удался на славу. Дела, я так понимаю, закончены. Думаю, теперь ты не откажешься ответить на мои вопросы? В мирной беседе, разумеется.       Алиса в который раз удивилась, как даже самые простые фразы он умудряется произносить так, будто насмешничает и глумится. И тут же зачем-то ей вспомнилось, что было на рассвете, и тот его взгляд… Обожгло, словно горячим хлыстом.       «В мирной беседе, как же, - подумала она про себя. – Ну, держись теперь, Алиса Витальевна!»       Три с половиной часа Алиса продиралась сквозь мировую историю, понукаемая вопросами, подчас настолько каверзными, что ей оставалось только опешить, и ядовитыми замечаниями. Иорвета совершенно не заинтересовали пресловутые «железные лошади и птицы». Зато он буквально вывернул Алису наизнанку, вытряхивая из нее всё, что она знала о современном устройстве всех значимых государств, о причинах мировых конфликтов и исторической предопределенности. Алиса горячилась, поминутно лазила в Википедию с ноут-бука, – эльф сопровождал это взглядом, который Алисе ужасно не понравился - и забралась в конце концов в такие дебри, в которых и сама мало что понимала. Она перескакивала с древних греков на эпоху возрождения, с крестовых походов на колонизацию Америки, с колонизации – на войну в Персидском заливе и почему-то Первую мировую, о которой и в лучшие свои времена имела познания очень расплывчатые; а потом чуть не взвыла от отчаяния, поняв, что совершенно упустила из виду и Китай, и Японию. Она все время ждала, что эльф не выдержит, начнет психовать и ругаться на ее глупость и необразованность; но он терпеливо, вновь и вновь задавал свои вопросы, не перебивая и даже поощряя.       - Зачем тебе вообще нужно всё это знать? – взмолилась в конце концов Алиса. – Тебя послушать – так ты мир наш собрался захватить, не меньше… У меня сейчас голова взорвется, Иорвет, я больше не могу!       - Ваш мир мне ни к чему, - отвечал на это эльф без тени улыбки, со странным выражением.       А потом…       Потом Алиса, увлекшись сверх меры, показала ему документальную съемку, снятую во время Второй мировой. Потом еще одну документальную съемку…       Эльф сидел перед экраном с совершенно каменным, непроницаемым лицом. Потом медленно спросил – что за оружие в руках у солдат, и как именно оно действует. Алиса похолодела. Внезапно всё поняв, она испугалась. Но ни соврать, ни выдумать что-то попросту уже не могла.       Бесцветным голосом она быстро рассказала ему про принципы действия огнестрела. Ей хотелось расплакаться.       Йорвет молчал долго, очень долго. По лицу его, сумрачному и хмурому, Алиса не могла понять, о чем он думает; но она была уверена, что только что совершила ошибку, о которой будет жалеть всю жизнь… Ей вдруг вспомнилось все, что она о нем знала. О том, сколько лет он воевал за свой народ. Против целого света, не гнушаясь ничем… Ей вдруг стало по-настоящему жутко.       Эльф сглотнул. Было видно, что у него пересохло во рту, что слова царапают ему горло.       - Beanna. Смогла бы ты достать мне… - проговорил он хрипло. - Несколько этих ружей?       «Вот оно!» - ударило в ее голове, как колокол.       Глядя на его профиль, она сказала просто и безо всяких околичностей, ожидая самого худшего:       - Нет, Йорвет. Я не могу этого сделать.       Он так и не взглянул на нее. Долго-долго смотрел в экран. А потом сказал:       - Что ж…       И тут же, безо всякого перехода:       - Неплохо было бы пожрать, ты не находишь?       Поднялся и пошел в кухню, на Алису даже не обернувшись.       Она ждала, что за ужином экзекуция продолжится. Что теперь они будут говорить о ружьях и только о ружьях; что эльф, без сомнения, сразу понявший, какой шанс ему подсунула судьба, теперь с живой с нее не слезет.       Но ошиблась.       О ружьях он больше не обмолвился и словом, хотя даже это ухитрился сделать так, что Алиса сразу поняла – отныне это будет ее личный, персональный дамоклов меч, подвешенный над головой. Но тосковать и казниться эльф ей не дал, перекинувшись на начатую вчера тему татуировок с методичностью, от которой Алисе дурно делалось. Она начинала понимать, что скоя'таэльский командир не забывает ничего. Ни малейшей детали, ни единого, даже случайного разговора. И достает их, как козыри из рукава, в самый неподходящий момент…       В общем, пришлось Алисе держать экзамен по скандинавской мифологии и ее символике, а также о роли религии в мире вообще. Мозги ее кипели. Она уже всерьез начала разражаться и даже огрызаться, но эльф был неумолим, как сама смерть. А потом, не меняя каменного выражения лица, вдруг рассказал историю про ограбление одного храма в Вызиме, да так, что Алиса хохотала до слез, враз позабыв про все. Она тут же принялась лихорадочно вспоминать анекдоты, но, как назло, на ум лезли лишь те, которые эльф вряд ли понял бы – в силу, так сказать, внеземного своего происхождения. Тем не менее, беседа вдруг стала куда более легкой. Алиса больше не дергалась и не боялась острить, но куда ей было тягаться с Иорветом и его висельными шуточками... В общем, они, что называется, весьма мило болтали аж до полуночи, изведя почти весь Алисин чай. Алиса сидела на диване, и в какой-то момент с удивлением обнаружила, что эльф больше не восседает напротив, оседлав стул задом наперед и раскачиваясь на нем с непринужденной, прямо-таки цирковой ловкостью. Не прерывая какой-то истории, он переместился на диван, и теперь сидел близко-близко, касаясь Алисы локтем. Ей вдруг стало жарко. Она отчетливо чувствовала его запах – терпкий и приятный, не похожий на человеческий и странно волнующий… «Отодвинуться? – лихорадочно думала она. – Заметит! Заметит и обязательно скажет гадость какую-нибудь!» И она, совершенно одеревенев, так и сидела вплотную к эльфу, с ужасом и стыдом осознавая, что отодвигаться ей уже и не хочется, и что Иорвет это прекрасно понимает…       Когда она отправилась, наконец, спать, эльф принялся устраиваться на диване. Сдержано пожелав ему доброй ночи, она ушла к себе, плотно прикрыв дверь, чувствуя себя совершенно измотанной и – почему-то – обманутой. Повторяя про себя вновь и вновь, что «это тебе не парень с «Тиндера», и вообще он, сука, эльф, бандит и башка у него скроена по-другому, и радуйся, что он там, а ты – здесь, и твоя голова все еще у тебя на плечах», Алиса зло возилась под одеялом, никак не в силах найти положение, в котором ей было бы удобно. Но, как и прошлой ночью, усталость все же свое взяла, и пришел зыбкий, тревожно-настороженный сон.       В этом сне она видела Йорвета в форме американского солдата времен Вьетнамской войны. Видела какой-то пожар, почему-то сменившийся ощущением чего-то вязкого и тягучего, будто она тонула в болоте из борща… А потом она проснулась – от того, что матрас рядом с ней прогнулся от тяжести чужого тела.       Она подскочила в темноте, прижимая одеяло к груди. Иорвет, как ни в чем не бывало, лег рядом, на спину, закрывая лицо без повязки сгибом локтя.       - Твой диван слишком маленький и неудобный, - сказал он спокойно. – А у меня болит спина.       Алиса несколько секунд смотрела на него, а потом молча откинула в его сторону край одеяла – большого, рассчитанного на двоих, любящих в него уютно завернуться. Легла на бок, поворачиваясь к эльфу спиной... И замерла.       Когда она уже была уверена, что он уснул – в темноте вдруг раздался его певучий голос:       - Забыл тебе сказать, beanna. Мне понравилось, как ты пела днем.       Потом она услышала, как он повернулся, и, молясь, чтобы повернулся он не к ней, а от нее, она изо всех сил стала пытаться успокоиться и расслабиться.        И до утра так и не сомкнула глаз. Лежала, боясь шелохнуться, и слушала, как за ее спиной дышит эльф, настоящий, живой и очень теплый.