Совершенная красота

С каждым пролетевшим месяцем собственная жизнь всё сильнее казалась Ге’эльсу трясиной. Медленно, но верно он погружался в серую монотонность совершенно одинаковых дней всё глубже, и не было никого, кто подал бы руку и помог выбраться из тянущей на дно вязкой дурно пахнущей жижи. Время шло, а он по-прежнему ни на йоту не приблизился к осуществлению своей мечты. Ауберон то ли действительно не помнил ничего из той пьяной ночи, то ли искусно делал вид, что не помнит. Во всяком случае, разговоров о передаче власти он больше не заводил и ни словом не заикнулся о завещании, которое обещал составить. Король по-прежнему был равнодушен ко всему и вся, беззастенчиво свалив все государственные дела на Ге’льса. Участие Ауберона в насущных проблемах ограничивалось беглым просмотром очередного документа и быстрым подписанием оного. Вникать в суть и слушать пояснения он категорически отказывался, мотивируя это нежеланием тратить время на то, с чем вполне может разобраться Ге’эльс. С одной стороны королевское доверие льстило самолюбию, с другой — изрядно усложняло жизнь и почти полностью лишало свободного времени. Сил на творчество или что-либо ещё у эльфа просто не оставалось, ведь порой он не возвращался домой несколько дней подряд, ночуя во дворце, в собственном кабинете, расположенном неподалёку от тронного зала. Так близко к Ауберону и по-прежнему бесконечно далеко, гораздо дальше, чем в тот день, когда они ездили на озеро. Немного подслащивало пилюлю только собственное стремительно растущее влияние, ведь теперь просители и советники шли не к королю, а к нему, прекрасно зная, что Ге’эльс может решить любой вопрос максимально быстро и совершить невозможное, достав из-под земли необходимые ресурсы или средства. Незаметно для себя самого, он стал фактическим правителем Aen Elle при живом и здравствующем короле. Ауберон беспрекословно соглашался с его решениями, подписывал документы и приказы, не давая себе труда внимательно ознакомиться с ними, и всё сильнее замерзал. Он сидел на троне, слушая, но не слыша, глядя, но не видя ничего, кроме собственной боли, а в бездонные серые глаза было попросту страшно смотреть. Это выглядело так, будто невероятно могущественная ведьма наложила на него смертельное проклятие и теперь оно медленно, но верно, превращало некогда полного жизни эльфа в совершенную мраморную статую — неподвижную и холодную, застывшую в ледяном плену собственного прошлого. Время от времени Ге’эльс жалел, что так быстро отступил в ту роковую ночь и не решился хотя бы попытаться отогреть огнём своей страсти заледеневшее сердце, спасая тем самым Ауберона от… него самого. Кто знает, как отреагировал бы одурманенный алкоголем и наркотиком король на поцелуи и искусные ласки? В наихудшем случае всегда можно было бы убедить Ауберона, что на самом деле ничего не было, был просто слишком похожий на реальность тяжёлый хмельной сон, и он поверил бы тому, кому доверяет настолько, что вручил бразды правления государством, оставив за собой только подпись самых важных документов. Формальность, которой не избежать, как бы королю этого ни хотелось. Сожаления об упущенном шансе и злость на себя здорово мешали сосредоточиться на делах, которых становилось всё больше, а потому Ге’эльс приказал себе отбросить всё лишнее, а в следующий раз просто воспользоваться ситуацией и сделать всё, чтобы вернуть Ауберону желание жить. И даже если потом король решит покарать его за дерзость, воспоминания о слиянии с совершенством навсегда останутся с ним, как самое лучшее, что когда-либо случалось. А пока — дела, дела и ещё раз дела, его наказание и спасение от терзающих душу сомнений и сожалений. Желая всегда первым узнавать о том, что творится в Тир на Лиа вообще и во дворце в частности, Ге’эльс обзавёлся целым штатом соглядатаев, исправно докладывавших обо всём, что происходило вокруг. Одному из них он поручил наблюдать за архивом Знающих, мотивируя это невероятной ценностью хранящихся там рукописей, хоть на самом деле его интересовал один-единственный посетитель архива. Разрыв с Силиэном по-прежнему не давал эльфу покоя. Себя обмануть невозможно, и Ге’эльс прекрасно знал, что обошёлся с чародеем несправедливо и на редкость гнусно. Использовал и выбросил вон, словно шлюху, которую покупают на ночь, а утром выставляют из дому, швырнув несколько монет. Силиэн был последним, кто заслуживал подобного отношения, а посему попросту забыть о нём и вычеркнуть из памяти проведённое вместе время эльф не мог. Чародей был единственным, кого действительно интересовали не только титул и происхождение Ге’эльса, но и его внутренний мир. Силиэн умел слушать и видеть, и только с ним можно было смело рассуждать об искусстве, не боясь быть высмеянным или непонятым. К тому же, помня тонкую и чувствительную натуру чародея, Ге’эльс всерьёз опасался, что после их разрыва, тот или попытается что-то с собой сделать или прибегнет к алкоголю и наркотикам, в надежде погасить боль и обиду. Совесть, чей голос заглушить не удалось, сурово твердила, что вина за нечто подобное целиком и полностью ляжет на него, и ему придётся жить с осознанием того, что растоптал чужое сердце в безумной погоне за собственной мечтой. Отвратительная перспектива с какой стороны ни глянь. Соглядатай исправно докладывал, что Силиэн ежедневно бывает в архиве, приходит с утра и уходит поздно вечером, старательно изучая древние книги. Узнав об этом, Ге’эльс облегчённо вздохнул, ведь это означало, что саморазрушению чародей предпочёл любимое дело, в которое ушёл с головой. А немного спустя тот же соглядатай невозмутимо доложил: у Силиэна завязался бурный роман с одним из молодых архивариусов. Настолько бурный, что эльфы нисколько не скрывали взаимную страсть, предаваясь ей среди пыльных фолиантов и ветхих древних свитков. Холодно обронив, что настолько интимные подробности из жизни посетителей и служителей архива его совершенно не интересуют, Ге’эльс велел соглядатаю возвращаться к своим обязанностям, а когда дверь за ним закрылась, поймал себя на том, что до боли сжимает руку в кулак. Новость его задела. Это было странно, ведь никаких чувств к чародею он не испытывал, даже когда они были близки, а теперь — и подавно. Так почему тогда сейчас ему невыносимо хочется запустить чернильницей в стену или разом смахнуть со стола громоздящиеся на нём бумаги? Почему на висках вздуваются вены, а во рту сухо и горько, словно вчера он здорово перебрал дешёвого крепкого пойла? Неужели он просто… ревнует Силиэна?.. Нет, быть этого не может, поскольку ревность есть обратная сторона любви, а он никогда не любил чародея, всего лишь желал, а это — совершенно разные вещи. Но почему тогда при мысли о том, что теперь Силиэн отдаётся другому так же пылко и жадно, как недавно ему, обида и гнев заливают сердце? А может, его просто злит, что чародей слишком быстро нашёл ему замену? Получил заветный пропуск, изобразил обиду, чтобы заставить почувствовать себя виноватым, а теперь развлекается в своё удовольствие, посмеиваясь над титулованным глупцом? Помнится, именно Силиэн был инициатором их знакомства, поскольку прекрасно знал, кто такой Ге’эльс и что от него можно в итоге получить. Прежде его картины или просто не понимали, или высмеивали, а тут вдруг такое искреннее восхищение и настойчивые попытки сблизиться как можно сильнее, расположить и привязать к себе, чтобы без хлопот получить желаемое, попутно утолив похоть. Да, похоже, именно так всё и было на самом деле, ведь иначе как пояснить столь скорое появление нового любовника-архивариуса? Ну, конечно же, кто, как ни служитель архива, лучше всего знает, где можно найти нужные книги, не тратя уйму времени на поиск жемчуга в куче навоза. Криво усмехнувшись, Ге’эльс подошёл к одному из шкафов, вытащил бутылку вина, плеснул в кубок и опрокинул его одним духом. Картина сложилась. Причина, следствие и последствия встали на свои места, а от взгляда, которым окинул его напоследок Силиэн, можно и отмахнуться. В конце концов, Aen Elle всегда были искусными лжецами. Особенно чародеи. А значит, не стоит больше терзаться из-за разрыва и винить себя в том, что было изначально спланировано и виртуозно воплощено в жизнь почти совершенной копией Ауберона. Лучше сосредоточиться на том, что действительно важно — на осуществлении мечты, чтобы в следующий раз не упустить так бездарно возможность наконец-то слиться с совершенством.

***

Следующего раза не случилось, и виноваты в этом были не Ауберон, Силиэн или сам Ге’эльс, а маленькая безобразная dh’oine, внезапно появившаяся в Тир на Лиа в один не очень прекрасный день. Едва взглянув из окна кабинета на её изуродованное шрамом лицо, Ге’эльс ощутил, как к горлу подкатывает тошнота, настолько некрасивой была Zireael. И это их единственная надежда на спасение от Белого Хлада? Это — кровь Лары Доррен? Нет, нет, нет, быть такого не может! Богиня не может так жестоко поглумиться над ними, вернув вместо хоть и несовершенной, но по-настоящему красивой Лары уродливую обезьяну! И с этим… приматом Ауберону предстоит… От самой мысли о подобном отвратительном, мало чем отличающемся от скотоложства акте, тошнота усилилась, и Ге’эльс инстинктивно зажал рот рукой, опасаясь испачкать роскошный ковёр. Быстро отвернувшись от окна, эльф сделал несколько глубоких вдохов и жадно глотнул из графина ледяной воды. Мутить перестало, но по-прежнему казалась просто чудовищной мысль, что совсем скоро Ауберон разделит ложе с… Совершенство будет дарить свои ласки существу, которое даже приближаться к нему недостойно! И неимоверно горько от мысли, что именно ей достанется то, к чему он столько стремился, но так и не успел достичь. Несправедливо. Жестоко. Неправильно. Необходимо. Он сам столько раз твердил, что для облечённого властью благо государства должно быть превыше всего, так почему сейчас эта истина уже не кажется столь незыблемой? Почему горечь и обида разливаются по крови чёрным ядом, отнимая возможность дышать и рассуждать здраво? Почему не получается взять себя в руки и заниматься делами, которых теперь станет ещё больше? И неужели нет никакого способа избавить Ауберона от отвратительной, пусть и кратковременной связи с dh’oine, о важности которой так часто вещал Аваллак’х, а её поиски вставали казне в немалую сумму, учитывая растущие запросы Ястреба и его стремительно увеличивающееся войско? … — Креван, Эредин я позвал вас, чтобы обсудить крайне важный для нас всех вопрос, — начал Ге’эльс утром следующего дня, когда оба эльфа явились к нему в кабинет по экстренной просьбе, ведь приказывать кому-либо из них он, к сожалению, не мог. — У тебя закончились краски? — иронично осведомился Ястреб, вальяжно развалившийся в кресле. — Или срочно понадобились новые кисти из хвоста неведомого зверя, который водится где-то на Спирали? — Не припомню, чтобы когда-нибудь утруждал Красных Всадников чем-то подобным, — холодно осадил его Ге’эльс. — Речь пойдёт о нашей незваной гостье и роли, которую она должна сыграть. Не кажется ли вам обоим эта идея чересчур… радикальной и рискованной? Жизнь Ауберона слишком ценна, чтобы подпускать к нему… дикое животное, — эльф заметил, как поморщился при этих словах Аваллак’х, и продолжил, обращаясь непосредственно к нему: — Креван, ты можешь гарантировать, что Zireael не попытается убить нашего короля, дабы избежать того, что должна сделать? Насколько мне известно, она неплохо владеет оружием, а в… опочивальне они будут только вдвоём. — Не мели ерунды, — снова вклинился Эредин, — она всего лишь уродливая мартышка, по недоразумению обладающая тем, что нам нужно. Как только мы это получим, немедленно избавимся от неё, я лично прослежу за тем, чтобы от Ласточки не осталось даже перьев. Нельзя допустить, чтобы Hen Ichaer и дальше смешивался с кровью обезьян, Ген Лары должен принадлежать только Aen Elle! — Мы пообещали Zireael свободу в обмен на ребёнка, — хмурясь, напомнил Креван. — Ты пообещал, — усмехнулся Ястреб, — а всем в Тир на Лиа прекрасно известно, чего стоит слово Ведуна, да ещё и данное dh’oine. К тому же, мы здесь не за тем, чтобы обсуждать судьбу мартышки, не так ли, Ге? — Именно, — с нажимом произнёс Ге’эльс, — как Советник Его Величества, я не могу допустить, чтобы его жизнь подвергалась опасности, а потому предлагаю пойти более сложным, но гарантирующим нам нужный результат, путём. Собственно, потому я и позвал тебя, Креван. Уверен, что в твоей лаборатории есть всё необходимое для искусственного осеменения, а сама процедура не представляет никакой сложности. — На словах, — обронил Аваллак’х, — а на деле сложности начнутся с момента получения генетического материала. — Сложности? — насмешливо фыркнул Глас. — Ты хочешь сказать, что короли не дрочат? — Эредин! — возмущённо воскликнул Ге’эльс. — Что, Эредин? — невозмутимо продолжил Ястреб. — Я всего лишь называю вещи своими именами, а не придумываю для них труднопроизносимых названий. А если Его Величество не пожелает пачкать руки, можно поручить ответственное дело забора архиценного материала проверенной элитной шлюхе. Главное, чтобы она была хоть немного похожа на Шиадаль и умела долго работать ртом, поскольку потрудиться придётся. А тебе, Креван, останется только хорошенько прополоскать всё это и впрыснуть Zireael. Не получится с первого раза — будем повторять до тех пор, пока она не понесёт. Так что я, пожалуй, поддержу тебя, Ге, мысль о случке с обезьяной кажется отвратительной не только тебе. Ни один уважающий себя Elle не пойдёт на это добровольно, а уж тем более — Ауберон. Я больше чем уверен, что у него попросту не встанет, сколько бы афродизиаков и аттрактантов ни добавили в косметику Ласточки. — Ошибаешься, — спокойно возразил Аваллак’х, — Его Величество был категорически против искусственного оплодотворения. — Он сказал тебе это сам? — уточнил Ге’эльс, неприятно поражённый услышанным. — Да. Не веришь — спроси у него. Ауберон ясно дал понять, что желает не только стать отцом этого ребёнка, но и оставить Ласточку в Тир на Лиа навсегда. — И когда он это тебе сказал? — прищурился Эредин. — После какой по счёту дозы фисштеха? — Твоя непочтительность переходит всякие границы! — возмущённо воскликнул Ге’эльс. — Ничего подобного, — нисколько не стушевался Глас. — Я просто не боюсь говорить вслух то, о чём другие шепчутся по углам. Принять подобное решение, будучи в трезвом уме и здравой памяти, попросту невозможно! — И тем не менее, это так, а решения Ауберона не обсуждаются и не оспариваются, — голос Аваллак’ха был холоден. — А если тебя так сильно волнует безопасность короля, — это адресовалось уже Ге’эльсу, — приставь к его покоям усиленную охрану и своих лучших шпионов, уверен, что такие отыщутся без труда. — О, да, — хохотнул Эредин, — уж чего-чего, а глаз и ушей у Ге предостаточно, и не только во дворце. И хоть я совершенно уверен, что из этой бредовой затеи ничего не выйдет, но чем бы король ни тешился… В любом случае, у нас всегда остаёшься ты, Лис. Zireael, конечно, далеко не Лара, но чего ни сделаешь во благо государства, верно? — он подмигнул Знающему. — А если не справишься и ты, спасать Aen Elle придётся Ге. — Исключено! — резко бросил Ге’эльс. — Я не являюсь носителем Hen Ichaer, равно как и ты. — Какая жалость, правда? — зелёные глаза Гласа иронично блеснули. — А что касается королевской безопасности, — пропустив реплику Эредина мимо ушей, продолжил Ге’эльс, — стража и шпионы, к сожалению, бессильны против невидимой глазу угрозы, которая вполне может таиться внутри самой Zireael. Никто из нас не знает, где и под кем она побывала до появления здесь. Конечно, магия может исцелить практически всё, но мне бы не хотелось, чтобы у этой… кхм… так необходимой нам связи оказались столь неприятные и пагубные для здоровья Ауберона и будущего ребёнка последствия. А посему я настаиваю на проведении всестороннего обследования Ласточки. И только после того, как мы убедимся, что она чиста, можно будет подпустить её к королю. — Твоя забота об Аубероне похвальна, но не перегибаешь ли ты? — сузил аквамариновые глаза Креван. — Нисколько. А вот твоя беспечность в данном вопросе меня удивляет! — Ге’эльс не отвёл и не опустил глаз. — Мы все знаем, насколько нечистоплотны и похотливы dh’oine, и Ласточка, к сожалению, не исключение. — Для нас крайне важна добрая воля Zireael и полное содействие, а упомянутые тобой исследования крайне… неприятны для девиц, — пояснил Аваллак’х. — В этом месте Эредин не сдержался и фыркнул, но промолчал. — И вполне могут оскорбить её и отбить всякое желание идти нам навстречу. К тому же, я уверен, что жизни и здоровью Ауберона не угрожает ровным счётом ничего, а ты дуешь на холодную воду. — Не будь она уродливой dh’oine, — всё же не выдержал Глас, — я, так уж и быть, рискнул бы собственным здоровьем и лично проверил бы степень её чистоты, но увы, — он развёл руками, — животные не возбуждали меня никогда. А что касается «добровольного содействия», разве спрашивают у ослицы согласия на случку с жеребцом? Это ему приходится завязывать глаза, чтобы… — Твои аллегории отвратительны, — резко оборвал его Креван, — прекрати, пока не сказал того, о чём впоследствии пожалеешь. Ауберон желает видеть Ласточку как можно скорее и не потерпит дальнейших проволочек, а посему: никаких проверок и обследований, тем более в них абсолютно нет нужды. Ласточка совершенно здорова и… чиста, если это так важно для вас обоих. — А откуда такая уверенность? — полюбопытствовал Эредин, которого происходящее откровенно забавляло. — Ты поверил ей на слово или… — Я — Aen Saevherne, надеюсь, ты не забыл, что это означает? — Аваллак’х пристально уставился на Гласа, и несколько мгновений они кромсали друг друга взглядами. Ястреб сдался первым, резко встал и холодно процедил: — А я — воин, но даже мне ясно, что очень скоро мы пожалеем о том, что отвергли план Ге и не отправили её в твою лабораторию, а потом — не уничтожили. И да, я знаю, что такое Aen Saevherne — кучка напыщенных индюков, считающих, что им известно всё на свете, а на самом деле, не видящих дальше собственного носа. Будь это не так, Zireael никогда не появилась бы на свет, ты стал бы отцом ребёнка Лары Доррен, а Ауберон не превратился бы в живой труп, равнодушный ко всему и вся. Засим откланиваюсь, я и так потратил слишком много времени на бесполезную болтовню, — он направился к двери, и уже на пороге оглянулся и добавил: — Ястребы видят гораздо лучше лис, надеюсь, когда-нибудь ты это поймёшь, Креван, — и вышел, мягко притворив за собой дверь. — Пожалуй, я тоже пойду, — Аваллак’х поднялся, — совсем скоро ты убедишься, как сильно ошибался насчёт Ласточки, я уверен в этом. Она не причинит королю зла, скорее, наоборот — излечит от тоски и боли. — Хотелось бы верить, — мрачно обронил Ге’эльс, провожая Кревана взглядом и понимая, что снова потерпел поражение. В голове продолжали звучать, раня сильно и больно, слова: «Ауберон желает видеть Zireael как можно скорее. Он категорически против искусственного оплодотворения». Если у короля действительно всё получится, ему, Ге’эльсу, никогда не осуществить своей мечты. Совершенство останется недосягаемым, а рядом с ним будет постоянно маячить безобразная dh’oine — злая карикатура на Шиадаль и Лару. Смотреть на это будет попросту невыносимо, равно как и осознавать, что теперь именно ей принадлежит то, к чему он так долго и безуспешно стремился — совершенная красота Ауберона, его сердце и душа. Не допустить подобного можно только одним способом — избавиться от Zireael до того, как Ауберон взойдёт на её ложе, но… Король желает видеть её как можно скорее, а его воля — закон. Даже если этот закон неверен от первой и до последней буквы.