Во тьме собственных ошибок

Пока они шли, а точнее, чуть ли не бежали к дому, в котором проживали Доллы, Мэтью на собственной шкуре прочувстовал то, как от плохого известия даже самый тёплый и солнечный день может вдруг стать неприятным и по-осеннему холодным. И нет, солнце никуда не пропало, и его и не собирались заслонять серые грозовые тучи, как в любом типичном фильме с пометкой "драма" в жанрах, да и промозглый ветер не перегонял по асфальту упавшие с деревьев листья, вовсе нет. Погода никак не изменилась, но от предчувствия чего-то очень нехорошего у блондина то и дело пробегала лёгкая дрожь по плечам, а чересчур яркое солнце начало раздражать одним своим существованием. Поэтому, когда уже в нескольких метрах впереди показался знакомый подъезд, парень уже успел не на шутку разволноваться, но всё ещё продолжал крепко держать Алана за руку, не давая ему сорваться на бег. Плечи шатена слегка подрагивали, и он по привычке смотрел невидящим взглядом в землю, но Мэтт прекрасно понимал, что и он тоже чувствует: случилось что-то серьёзное, и поэтому не будь Мэтью рядом - слепота бы его не остановила, и он побежал. Блондину отчаянно хотелось как-то помочь ему, успокоить, дважды он даже чуть было не поддавался этому желанию, но когда он был уже очень близок к тому, чтобы пообещать быть рядом и защищать, сказать одну из тех сопливых вещей, которые говорят возлюбленные во всяких романтических фильмах, которые он сам на дух не переносил, в сознание прокрадывалась одна единственная, преследующая его годами мысль, и выстраивала между ним и Аланом непробиваемую стену, разрушить которую он, кажется, был не в силах. Разве ему нужны эти слова от того, кто разрушил его жизнь? И он молчал. Они оба молчали, и знали: затишье принесло за собой шторм.

***

Опасения оправдались в ту же минуту, когда запыхавшиеся, они достигли квартиры, и пытаясь хоть как-то восстановить дыхание, Мэтью нажал на кнопку дверного звонка, машинальным движением поправляя растрепавшиеся волосы. Дверь открыли сразу же, сомнений не оставалось, их ждали, и ждали далеко не с хорошими новостями. Вся семья была в сборе. За спиной открывшей дверь миссис Долл блондин различил широкую спину отца Алана, что-то говорившего, видимо, в трубку телефона, необычно хриплым и каким-то мёртвым голосом, от которого у Мэтью, как и у Алана, почувствовавшего тоже самое, побежали мурашки по спине. В уголках глаз женщины поблёскивали слёзы, и она сама выглядела какой-то потерявшейся, хрупкой, с опущенными плечами и наспех уложенными волосами. Этот образ так резко отличался от обычного, образа никогда не сдающейся матери, готовой на всё ради своих детей, что у Мэтта слова застряли в горле невнятным комом, и он просто молча смотрел на неё несколько секунд, одним взглядом пытаясь выразить поддержку и сочувствие по поводу ещё неизвестной ему беды. Кажется, она чувствовала тоже самое, и слова дались ей с трудом. Подрагивающий голос не слушался её, когда она аккуратно обняла Алана за плечи, притягивая к себе, и по-своему истолковывая его молчание. - Спасибо... спасибо что привёл его, Мэтью... - она рвано выдохнула, и парень понял, что слова мешают ей сдерживать слёзы, но она как и всегда не сдаётся и не разрешает себе проявлять слабость. - Ты можешь идти домой... - Но я... Он хотел возразить, сказать, что тоже хочет помочь, что не будет обузой, и много других слов, которые должны были доказать, что на него тоже можно положиться, но внезапно осёкся, поняв истинный смысл этих слов. Его не видят здесь как часть семьи. Несмотря на то, что он мог помочь Алану облегчить его жизнь, он всё ещё остаётся тем, кто разрушил судьбу их сына, и его не простили, и никогда не простят. И он понимал их, ведь сам не простил бы такого поступка никому. Здесь ему дали второй шанс и попытку, чтобы загладить вину, но всё ещё ненавидели, он почти был уверен в этом. И ему никогда не быть частью этой семьи. Доллы всегда были выше его, любой из них, они всегда были вместе, стояли друг за друга горой, и по-настоящему любили друг друга. В такой семье нет места человеку, не умеющему держать себя в руках, постоянно выпускающего внутреннюю боль на людей, не виноватых в ней, такому, как он. И Алан бы ненавидел его тоже, знай он, кто Мэтью такой на самом деле, и почему пришёл к нему впервые. Умеешь ли ты вообще любить? Ответа было не нужно. Его просто вежливо выставляли за дверь, прочь от семьи, которая никогда не будет готова принять его, и от проблемы, в которой им не нужна его помощь, как не нужна помощь любого чужого человека. С этим нельзя было спорить, поэтому он слабо кивнул, и отпустив руку Алана, повернулся спиной к двери, медленно идя к лестнице. Имело ли это всё цену? Было ли это правильным решением? Зачем..? Он ускорил шаг, потом ещё и ещё, и перешёл на бег. Он не мог быть там, он ведь даже не заслужил права приходить в эту квартиру, никогда не имел права пытаться, исправить неисправимое. Уже было плевать, что он бежит по улице, как вор или преступник, каким он по сути и является. Воспоминания, чувство вины, боль, ненависть, всё, что скрывалось в глубине души всё это время, выплеснулось наружу, и он бежал от этих чувств, как будто они могли ослабнуть, если он не будет видеть лица людей, чьи жизни он разбил. Ты не имеешь права помогать им Ты ничтожен Начинался дождь.

***

Мэтью действительно оказался в ситуации, казавшейся ему безвыходной, что случалось с ним крайне редко, вообще всего несколько раз за жизнь, но теперь, кажется, его состояние приравнивалось к тому, в котором он находился тогда, когда узнал о том, к чему привёл его поступок, и что случилось с Аланом. Он нёсся по улице и ненавидел это состояние, пахнущее отчаянием и ненавистью ко всему происходящему, и прохожие, кажется, чувствовали этот "запах", опасливо, а иногда и с недовольными выдохами, шарахаясь от него в стороны. Сейчас он ненавидел всё происходящее. А может, попросту ненавидел себя? Также, не сбавляя шага, он ворвался в пустую квартиру, захлопнув за спиной тяжёлую дверь, и почему-то в ту же секунду чувство ненависти покинуло его. Видимо, просто нельзя испытывать такое, находясь в квартире, где ты провёл всю свою жизнь, и с которой связано столько тёплых и радостных воспоминаний. Но сейчас даже это не помогло, и вместо приятных мыслей в голове закрутились отрицательные моменты его детства, в одно мгновение разрушая те непрочные секунды спокойствия. Ссоры родителей, надрывный голос отца, и звонкий, дрожащий, матери, нахлынувшие детские эмоции, забытые до этого момента, прикрытые шелухой обыденной жизни, и оглушительный звон разбивающегося стекла. Мэтью вздохнул, чувствуя, что вот-вот не сможет больше сдерживать себя, и сделает что-то, о чём потом будет жалеть, и прислонился спиной к двери, съезжая по ней к полу, и кончиками пальцев слегка подрагивающей руки касаясь тонкого шрама, рельефной полоской протягивающегося через его щёку. Шрамы не заживают, как физические, так и шрамы души, и он знал это. Как он сам не смог, и никогда не сможет простить отца, так и Доллы никогда не простят его. И Алан не простит. Смогут ли тебя полюбить в чужой семье, если не полюбили в твоей собственной? Конечно же нет От этих мыслей стало ещё хуже. Блондин подтянул к себе колени, и обняв их руками, упёрся в них подбородком, глядя поверх рук в безжизненную пустоту квартиры. Его мать будет на работе допоздна, как, в прочем, и всегда, так что ещё несколько часов ему предстоит быть одному, и, как он подумал, оно и к лучшему. Не придётся объяснять ей своё раннее возвращение и это состояние. Просидев неподвижно ещё с десяток минут, Мэтт всё же заставил себя подняться на ноги, скинуть уличную обувь, и перебраться в комнату, а там и сесть на кровать, практически в такой же позе, как и в коридоре. На то, чтобы прогнать от себя плохие мысли, и подумать о чём-то позитивном, душевной силы уже не хватало. Он чувствовал себя просто отвратительно, с каждой минутой всё лучше понимая, что ситуация вышла максимально абсурдной, и что он сам вскрыл эту рану на своём сердце, а вовсе не Доллы, и не их беда. Парень чувствовал себя последним нытиком, причём ещё и женского пола, в этот момент совсем забыв упрекнуть себя за гендерные стереотипы, как делал раньше. Он устроил такую трагедию из вполне обыденной ситуации, где семейная проблема решается в кругу семьи, без присутствия посторонних людей, даже если они - самые близкие друзья. А теперь он сделал только хуже, ведь, наверное, Алан сейчас волнуется за него, а может волнуется и его мать, по-своему, чисто по-женски, она ведь должна была хоть немного привыкнуть к нему, за это время, но это точно не делает их проблему легче, а совсем наоборот. Спустя полчаса этих терзаний, Мэтью уже хотел взять себя в руки, пойти к Доллам снова, и, как минимум, извиниться перед ними, а особенно, перед Аланом за своё поведение и такой внезапный побег, и этим хоть немного облегчить им жизнь, но только встав с кровати, тут же представил, как будет говорить эти слова, как в его голове снова пронесутся все ранее обдуманные мысли, и он, даже понимая, что они могут и не быть правдой, не сможет посмотреть в глаза этим людям, а особенно в те глаза, которые не могут смотреть на него в ответ. Он понял, что не только снова почувствует себя ничтожным, но и покажет это, и всё желание вернуться пропало, а Мэтт устало плюхнулся обратно на кровать, вытягивая ноги, и слегка морщась, чувствуя, как по виску с мокрых от дождя волос стекает капля воды, и криво усмехнулся, почему-то сравнив её с кровью. Парень попытался продолжить жалеть и ненавидеть себя, но с каждой минутой это почему-то выходило всё хуже, пока чувство горечи, сжимающее грудь, не начало медленно уходить, а ему на смену пришло совершенно другое, новое, ранее почти ему неизвестное. В голове возникали новые мысли, новые надежды, как будто вся эта безмолвная истерика, произошедшая недавно в его голове, что-то сдвинула в его сердце. Теперь захотелось жить. Он понял: он вернётся завтра, когда проблема будет решена, и его будут готовы принять обратно, поговорит с Аланом, извинится перед его родителями. Чем тщательнее он обдумывал этот бесхитростный план, тем лучше себя чувствовал. Жизнь, почему-то, от этих мыслей начала словно возвращаться в него, и от осознания уверенности в планах завтрашнего дня, он чувствовал себя спокойнее. Скоро должна приехать на выходные Гвинетт, и он уже знал, что собирается делать. Он вдруг резко захотел доказать ей, как, в прочем, и родителям Алана, что ему можно доверять снова, что он изменился. Он поговорит с ней, спокойно, уверенно, без дрожи в коленях, как нормальный человек, и сделает всё, чтобы его отношения с Доллами стали лучше. И когда это удастся... На этом моменте оптимизм оставил его. Но решительность никуда не делась, и он нахмурился, продолжая пялиться в потолок взглядом человека, твёрдо решившего менять своё будущее и выбираться из этой пучины неудач. Он расскажет Алану всё. Сейчас он твёрдо понял, что больше не может обманывать его, и если им и светит что-то вроде светлого будущего, то он хочет, чтобы шатен знал, кто он такой, и тогда, если он сможет простить и остаться с ним - то это будет то, чего они оба заслужили. А если же нет... Думать об этом не очень хотелось, но отказываться от решения Мэтью не собирался. Оно давало ему слабо тлеющую надежду, и только он был способен разжечь её ещё больше, а потом поделиться ей с тем, кого любил. Он даже не заметил, что так просто подумал о том, что любит Алана. Без всяких самокопаний, паники, отрицания и прочих ненужных эмоций, он просто признал это сейчас. Признал, и твёрдо решил бороться за это чувство.

***

После того, как ты теряешь надежду, и перестаёшь верить во всё, во что верил, обязательно наступает момент, когда приходит пора выйти из этого оцепенения, взять себя в руки, и повернуть свою жизнь в нужное русло. В такие моменты ты понимаешь, что можешь всё. Но к сожалению, брезжащий в конце тоннеля свет может быть всего лишь тусклой лампой, нужной лишь для того, чтобы показать тебе, как долго ещё придётся идти, чтобы увидеть настоящее солнце. Поспешно выстроенные надежды имеют обыкновение также быстро рушиться.