Во тьме собственных ошибок

-Гадёныш..! Слова больно врезаются куда-то в грудь, и Мэтью чувствует себя так, будто его насквозь проткнули чем-то острым. Силуэт отца перед ним двигается как в замедленной съёмке, и он может отчётливо видеть, как замахивается его рука. Видит, но не может сбежать: тело не двигается, не слушаются ноги, и лишь глухо колотится в груди сердце. Он начинает падать.

***

Мэтт судорожно втянул носом воздух, словно до этого долгое время находился под водой, а в следующую секунду рывком сел, передёргивая плечами от зябкой прохлады, особенно остро ощущающейся мокрой от пота кожей. Почти год прошёл с той ночи, когда он в последний раз видел кошмар об отце, поэтому парень наивно полагал, что больше этого не повторится. Но, как оказалось, вывод был ошибочным. Альфа взъерошил рукой волосы, горестно вздохнул и, закрывая глаза, упал спиной обратно в кровать. Ощущения были так себе. Обычные кошмары давно его не пугали. Кому вообще есть дело до созданных собственным воображением чудовищ, когда в жизни происходит такая санта-барбара. Но сны об отце не были обычными кошмарами. Этот монстр был создан не воображением, а сюжет мучающих Мэтта снов из раза в раз повторялся, как назло копируя с точностью до самых мелких деталей ещё один ненавистный момент из его детства, воспоминания о котором иногда навещали его и наяву, когда по какой-то причине уходили передохнуть чувство вины и мысли об Алане. Блондин машинальным жестом коснулся пальцами старого шрама на щеке, поморщившись как от боли, которой, естественно, на самом деле не ощущал. Шрам достался ему от «любимого» отца в тот злополучный день, когда пятилетний Мэтью случайно подслушал очередную их ссору с матерью и со всем благородством ещё невинного маленького сердечка попытался остановить мужчину. В тот день он и познакомился с жестокой реальностью, в которой не все живут долго и счастливо, как в сказках про принцесс и отважных рыцарей, а реальность в ответ показала ему, как больно бывает падать щекой на осколки разбитого стакана, получив перед этим звонкий удар по другой щеке «за то, что влез не в своё дело». Он уже не испытывал ненависти к отцу. В конце концов, тот уже давно был мёртв, а мёртвых говорят либо хорошо, либо никак, вот Мэтт и не говорил. Парень не стал выпытывать у матери истории о её прошлом и о том, почему отец был таким, и почему она была с ним. Сначала потому, что ей было очень тяжело после развода, оформленного через несколько дней после той ссоры, и Мэтью понимал это даже будучи совсем маленьким, а потом - попросту потому, что на своей шкуре прочувствовал, как больно ворошить в памяти старые ошибки. Он был уверен: если мать где-то и ошиблась по молодости - она ни в чём не виновата. Однако, мысли альфы после подобных снов каждый раз сводились к одной теме – размышлениям на тему своего детства. Он не хотел этого признавать, не мог принять даже свою детскую слабость, но было почти очевидно, что именно отец стал причиной того, что радостный маленький мальчик к возрасту тринадцати лет превратился в озлобленного и жестокого волчонка, собрал вокруг себя свиту себе подобных и самоутверждался засчёт более слабых, добрых и тех, кто не боялся показывать свои уязвимые стороны другим. Он никогда не был на самом деле сильным и уверенным в себе. Где-то в глубине души даже в те годы жило чувство страха и сожаления. Он был одновременно богом и дьяволом в своём классе, держал всех в страхе, радостно улыбался, видя, как его сторонятся, и продолжал ехидно скалиться, показывая, что презирает «слабаков» и «неженок», а внутри был слабее всех их. Сейчас он осознавал, что маленький Алан, несмотря на оскорбления и незаслуженное презрение к себе продолжавший попытки быть ко всем добрым, был гораздо сильнее его самого, стыдившегося собственной слабости и бессилия, воспитанных в нём отцом, не стеснявшимся демонстрировать, что он всегда был и будет сильнее, влиятельнее, злее. Тринадцатилетний Мэтью ненавидел в себе эти качества, а поэтому и стал ненавидеть Алана. Поэтому так старался сломать в нём тот стержень, которого не было в нём самом. Поэтому он это сделал. Мэтт стукнул рукой подушку и уткнулся в неё лицом, глухо застонав от злости на самого себя. Хотелось бы, конечно, винить во всём отца, но такое просто только сказать. Сделать же было нереально, так что альфа попросту снова перекладывал всю вину на свои плечи и продолжал ненавидеть, злиться и молча страдать, никому не доверяя тяжесть своей ноши.

***

Show must go ooon… Мэтт не глядя сбросил входящий звонок и сердито цокнул языком, продолжая смотреть в окно на мутно-серые облака, беспросветно застилавшие небо последние несколько дней: -Отвали, Фредди… У моего шоу антракт… Проспав весь день до вечера после возвращения из больницы, альфа чувствовал себя мягко говоря неважно, так что раздражать его умудрялась даже любимая песня. Однако, Фредди не сдался, и призыв продолжать шоу прозвучал снова. Кто-то явно очень настойчиво пытался дозвониться до Мэтта, и тот, беря телефон в руки, поклялся, что если это кто-то из однокурсников, он лично при встрече того поколотит за такое наглое нарушение личного пространства страдающего. Однако, злость тут же пропала, а на её место пришёл легкий шок, когда альфа увидел высветившийся на экране номер миссис Долл. Внутренний паникёр парня тут же выбрался на волю, довольный такой возможностью, так что уже через секунду парень почувствовал, что у него предательски задрожали руки. Зачем ей мне звонить? Неужели состояние Алана ухудшилось… От постоянных недосыпов, нервных срывов и ежедневных титанических усилий, которые Мэтт прикладывал, чтобы при разговорах с Аланом звучать жизнерадостным и оптимистичным, разваливаясь при этом в душе на мелкие кусочки, нервная система альфы явно пошатнулась и ослабла, из-за чего он уже начинал выдумывать трагедию на пустом месте и ничего не мог с этим поделать. -Алло..? – парень всё-таки принял звонок и теперь, нервно подёргивая ногой, отчаянно надеялся, что ничего плохого не произошло. -Мэтт, о… Наконец-то ты ответил… Довольно поздно, я знаю, извини… - что-то такое было в голосе женщины, что он невольно напрягся, пытаясь понять, радость это или всё-таки отчаяние. Но одно он понял точно: миссис Долл была явно чем-то очень взволнована. -Д-да, простите, я машинально сбросил первый вызов… -Это неважно… Слушай… - она неровно выдохнула, видимо, пытаясь взять себя в руки. – Мы сейчас едем в больницу… Врач позвонил и сказал, что… что Алан очнулся, кажется… Альфа подавился воздухом и надрывно закашлялся, ведь ожидал услышать что угодно, но только не эти слова, в возможность которых уже и не верил, а прокашлявшись наконец, почувствовал, что невольно начинает улыбаться. Радостная новость доходила до него постепенно, как будто накопившаяся тревога и тоска не пускали её, но Мэтт уже начинал чувствовать, как какое-то приятное тепло растекается по всему его телу и заставляет его улыбаться той счастливой улыбкой, какой он не улыбался уже несколько лет. -Н-но больница скоро закрывается для посещения… Я могу приехать? – альфа лихорадочно заозирался, ища свою куртку, которую днём куда-то откинул, не найдя в себе сил повесить её в шкаф по-человечески. -Да, я знаю… Нам сказали, что для нас сделают исключение, но не знаю, прогонят ли тебя… - Голос миссис Долл звучал крайне неловко. – Но ты приезжай, если не сильно занят… Я думаю, он будет рад тебе… Всё-таки, ты у него провёл гораздо больше времени, чем мы… -Хорошо… Я обязательно приеду..! Дальше звонок был быстро сброшен, а альфа, наспех накинув на плечи куртку, уже найденную в углу комнаты, вылетел из квартиры, в этот раз даже не оставив записку матери. «Если что, позвонит» - решил он, уже перепрыгивая ступеньки на лестнице и готовясь ловить такси.

***

В больницу Мэтта не пустили. Несмотря на все его аргументы и уговоры подоспевшей миссис Долл, врач непреклонно заявил, что раз парень не является близким родственником Алана, то и в палате ему делать после закрытия больницы нечего. Явно немного сходящая с ума от эмоций женщина извинилась перед ним за то, что ему пришлось приехать сюда ради такого «радушного» приёма, и отправила домой, пообещав потом позвонить или написать, а сама поспешно убежала в палату сына, звонко цокая каблуками в тишине опустевшей больницы. Вроде бы, альфу эта неудача разозлила, но почему-то он всё равно чувствовал себя очень счастливым. Мэтт покинул здание больницы и прошёл чуть дальше вдоль по улице, любуясь медленно затухающим вдали багряным осенним закатом. Было прохладно и немного ветрено, но и это его мало волновало. Парень опустился на скамейку, одиноко стоящую под развесистым клёном и изредка ловящую его пожелтевшие листья, закинул ногу на ногу и закрыл глаза, думая об Алане. Обидно было конечно, что его не пустили, однако мысль о том, что его любимый омега жив, радовала достаточно сильно, чтобы быстро перестать злиться на персонал больницы, в принципе-то просто поступивший по правилам, и почувствовать, как желание жить снова возвращается к нему, неторопливо пробираясь в израненную волнениями и нескончаемым чувством вины душу. Вышеупомянутое чувство вины, конечно же, сочло необходимым напомнить о себе, кинув вдогонку умиротворённым мыслям острый камешек своего ехидного «но», однако сейчас укол совести оказался практически безболезненным. Мэтт прекрасно помнил, что дал самому себе обещание рассказать Алану всё, когда тот проснётся, и не собирался от этого обещания отступаться. Наоборот, сейчас почему-то стало даже совсем не страшно думать об этом, ведь, решил блондин, если Алан жив, то он найдёт в себе силы смириться с его ненавистью и, если омега захочет, навсегда прекратить общение. Он покорится этому желанию и пойдёт дальше по своему собственному пути. Он больше не будет тем слабым мальчишкой, разрушающим чужие жизни.

***

Время шло. С тех пор, как Алан проснулся, прошло уже почти две недели, и Мэтт уже не раз побывал у него в палате, теперь всегда приходя рано с утра, чтобы точно не выгнали. Впервые он снова увидел омегу на следующий же день после радостного известия от матери Алана о том, что тот очнулся. Парень до сих пор помнил те необыкновенные эмоции, разбушевавшиеся в его сердце, когда он вошёл в палату, и шатен слабо вздрогнул, поворачивая голову на звук его шагов. Альфа улыбнулся, обошёл койку и присел на табуретку справа от неё, как делал каждый день на протяжении тех мучительно долгих, но, к счастью, уже оставленных позади недель. -Привет, Алан… Услышав знакомое приветствие и всё тот же мягкий, но теперь наполненный счастьем голос, который был с ним в пустоте, шатен сам не заметил, как начал улыбаться, а потом осторожно, на ощупь протянул руку, которая тут же столкнулась с тёплой рукой альфы. -Привет, Мэтт… Его состояние поначалу было очень нестабильно, поэтому из мер предосторожности посетителей к омеге пускали всего на полчаса в день. Из-за этого Доллы и Мэтт были вынуждены навещать Алана одновременно, так что больше альфе так и не удалось остаться с ним наедине. Но он не расстраивался, а просто продолжал приходить каждый день, видя, как светятся от счастья родители шатена, и светился вместе с ними. А однажды, когда на прощание мистер Долл улыбнулся и похлопал его по спине с добродушным «До завтра, приятель», Мэтт почувствовал, что пройдя вместе через общее горе и радуясь общему счастью, они с Доллами наконец стали одной семьёй. Казалось, «счастливый финал» для них всех был уже очень близок, но Мэтью знал: до этого ему нужно сделать кое-что очень важное. Что-то внутри него время от времени всё-таки сопротивлялось этому решению, и иногда, лёжа вечером в кровати, альфа думал: «А стоит ли вообще это делать? Ведь мы можем быть просто счастливыми», однако, наутро вновь принимал твёрдое решение рассказать. В последний раз это решение было принято солнечным утром понедельника ещё через неделю после того, как Алан наконец был выписан из больницы. Как объяснил родителям омеги врач, а они уже позже – Мэтту, часто происходит такое, что люди, вышедшие из комы длиной в несколько недель и больше, восстанавливаются сложно и могут навсегда потерять какие-то воспоминания, способности и тому подобное, однако, в случае с Аланом всё, к счастью, прошло хорошо, и уже через неделю после пробуждения парень чувствовал себя отлично. Подержав его для подстраховки в больнице ещё неделю, врачи пришли к выводу, что риск возникновения осложнений уже сведён практически к нулю, и отправили омегу домой. На следующий же день Мэтт, встав аж в шесть утра, получив ленивый нагоняй от матери и забыв поесть, уже был у Доллов. Те, посмеиваясь над тем, что он прибежал так рано, накормили его бутербродами и ушли на работу, оставив ему чисто машинальный указ не дурить и быть с Аланом аккуратнее. Все трое понимали, что запугивания уже никому давным-давно не нужны, но повторяли это как своеобразный шуточный ритуал, сплочающий их ещё больше. С этого утра Мэтт снова начал проводить с Аланом почти всё время, и оно казалось ему ещё счастливее и солнечнее, чем он мог представить себе раньше. Алан немного изменился после комы, и это не ускользнуло от внимания альфы. Всё чаще он начал замечать, что омега осторожно касается его руки, когда они сидят вместе, гладит её кончиками пальцев и раздумывает о чём-то. Это было немного странно, но определённо очень мило, так что альфа просто старался не подавать вида, что замечает эти жесты. Вместо этого, он просто наслаждался прикосновениями, а потом заметил, что Алан стал чуточку увереннее. Иногда казалось даже, что он стал меньше сутулиться, как делал раньше машинально, пытаясь стать поменьше и спрятаться в свой «кокон». Может быть, если бы Мэтт знал, что шатен очнулся сразу после того, как услышал его признание в любви, эти кусочки пазла сложились в его голове в единую картину, но он, к сожалению, не знал. Да и никто не знал, кроме самого Алана. Но несмотря на то, что до парня не до конца доходила суть такого поведения, он всё равно понимал, что омега начал доверять и привязываться к нему ещё сильнее, а значит, откладывать важный разговор больше нельзя было ни дня. Мэтт понимал, что если будет и дальше оттягивать момент, оправдываясь тем, что даёт Алану время восстановиться, рано или поздно настанет день, когда они будут настолько близки, что он вновь не сможет рассказать шатену правду. А чем больше они близки, тем больнее для Алана будет эту правду услышать. Именно поэтому сейчас альфа шёл к Доллам, зная, что больше не отступит. Сегодня или никогда.

***

С родителями Алана своё решение Мэтт обсудил прошлым вечером, когда Алан уже спал. Те сначала удивились и выразили неуверенное сомнение по поводу того, стоит ли вообще так делать, но услышав честное признание альфы о том, почему это для него так важно, всё-таки согласились. Мистер Долл по привычке немного поворчал, но в конце концов, быстро остыв благодаря вмешательству миссис Долл, сказал, что уважает это смелое решение и посоветовал Мэтту напомнить омеге, что он больше не тот озлобленный мальчик, который так жестоко поступил с ним. -Я думаю, у этой идеи есть небольшие шансы не обернуться катастрофой, - подметил мужчина, когда проводил уходящего домой Мэтью до выхода из подъезда. – Ты выгнал из его головы ненависть к мелкому себе, так что, может быть, он тебя поймёт. Но подготовься к худшему, на всякий случай, ага?

***

Он был готов к худшему. Был готов, когда зашёл в квартиру, когда получил тихое пожелание удачи от миссис Долл, когда зашёл в комнату Алана и по обыкновению крепко обнял его, только проснувшегося и похожего на взъерошенного воробья, когда готовил ему завтрак и рассказывал о погоде, всё это время уверенность не покидала его. Но когда пришло время раскрыть карты, решимость начала медленно отступать, впуская вместо себя страх и волнение. Алан, за долгое время научившийся считывать эмоции людей и без возможности смотреть на их лица, тут же заметил, что Мэтта что-то волнует, и незамедлительно поинтересовался об этом, снова как будто уже машинально дотрагиваясь пальцами до его руки. -Нам нужно кое о чём поговорить… - Парень тихо вздохнул, понимая, что пугает этим Алана, но как начать по-другому так придумать и не смог. -Х-хорошо… Лицо омеги приняло немного взволнованное выражение, но в целом он не выглядел слишком напуганным, ведь доверял Мэтту. Блондин поспешно выстраивал в голове сценарий монолога, пока они перебрались с кухни в комнату Алана и устраивались там на его кровати, но, когда пришло время говорить, всё спланированное, как на зло, испарилось. Кажется, придётся действовать интуитивно и импровизировать. -Я… не буду тянуть, ладно? Мне просто нужно тебе это рассказать… Он вздохнул снова, стараясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце, и посмотрел на Алана, внимательно слушающего его. Снова вдохнул поглубже, как ныряльщик, готовящийся нырнуть на глубину. Альфа был уверен, что способ, который он выбрал, чтобы рассказать правду, самый простой и короткий. Нужно сказать всего одну фразу, и пути назад уже не будет. Он закрыл глаза. -Моя фамилия – Лит. – чётко прозвучало в тишине комнаты.