Травы цветут

Дженни осторожно прижалась ухом к двери, стараясь заглушить собственное дыхание в груди. Она пряталась — пряталась от собственного разума, собственного здравого смысла, собственного любопытства сейчас. Тонкие пальцы, чуть изломанные, придерживали створку скрипучей двери — черт бы ее побрал — прикусив нижнюю губу, она ждала, и это чисто женское искусство ожидания вело ее. Мгновение — и в коридоре раздался нервный стук каблуков Черин. Дженни быстро юркнула к собственной кровати и едва успела забраться под одеяло, обложив себя наспех раскрытыми книгами. — Ты спишь? — спросила мачеха, заглянув в ее комнату. — Черт, какая же ты неряха… Уснуть среди книг — о чем ты вообще думаешь? В твои годы я была намного собраннее и аккуратнее… — Что? — сонно спросила Дженни. — Прежде чем войти в комнату, нужно стучать, — деланно пробурчала она. — Я уезжаю… — сказала Черин, оглядывая привычную обстановку — картины, книжные стеллажи, красивую девчачью одежду, разбросанную везде. — Мой проект подтвердили. Веди себя хорошо и не создавай проблемы Джиену. Ты знаешь мои правила, Дженни Ким… — Да, да, — отмахнулась от нее девушка, снова зарываясь в одеяло. — Иди, твое такси приехало… Черин с минуту всматривалась в тонкую фигурку падчерицы, прикусив свой язык, чтобы не сказать девчонке что-нибудь злое и несправедливое, но вдруг почувствовала себя необыкновенно уставшей от их распрей и вражды. Долгие годы она стремилась подчинить себе непокорного ребенка или хотя бы примириться с ним — не вышло ни то, ни другое — и Ли Черин пришлось признать, что дочь у ее покойного мужа получилась странная и чем-то даже похожая на нее саму. Непонятно было только то, что именно раздражало ее в Дженни больше — или она просто устала терпеть трудного подростка на своей территории. — Я приеду на следующей неделе, — сказала она на прощанье. — Веди себя хорошо, девочка. Дверь закрылась — и Дженни с тревогой вслушивалась в звук шагов на лестничном пролете — вдруг Черин вернется… Потом она просто перевернулась на спину, глядя в свой потолок, чтобы прийти в себя и, наконец, понять, время Черин подошло к концу — настало время Дженни. Пусть даже и на неделю, но она останется хозяйкой и главным действующим лицом этой странной пьесы на двух персонажей. Вторым главным героем, конечно же, был Джиен — и это теперь казалось правильным и даже настоящим, будто не могло быть другого варианта — и не случилось бы уже. Дженни торопливо подставляла свои губы для поцелуя, который он украл у нее месяц назад, когда ее мачеха уснула. Дженни осторожно брала его ладонь в две свои, если они сидели за обеденным столом рядом. Дженни впустила Квон Джиена в свою жизнь — или он сам вошел в нее — и теперь боялась даже представить себе, что случится, если вдруг он пожелает уйти из нее. Дженни влюбилась — и никто не смог бы изменить это, ни родной отец, ни даже Господь Бог, принявший обличье простого сочинителя песен. — Она уехала, — сказала она, заглядывая в бывшую комнату для гостей, где иногда ночевал ее Бог. — Ее тут нет, — уточнила она. Джиен поднял свои красивые осторожные глаза, заглянул в самую ее душу, потрогал взглядом и мягко усмехнулся. — А я есть, — сказал он твердо. — И ты есть, Дженни Ким. Тут и сейчас. Это и было ее истиной. Это и было Евангелием, в которое она могла поверить. Это и было ее цветущей историей. Дженни проснулась в самых сумерках, прижавшись к теплому плечу чужого мужчины — в темные окна светил ночной город, в комнате было прохладно, фильм, который они не смотрели, давно кончился. Квон Джиен не спал — смотрел на Дженни, пока она спала, думая только об одном — какая она, Господи, красивая, тонкокостная, изящная, правильная, настоящая… Ладонь ее легла на его грудь — под ладонью билось сердце — и Дженни стало страшно, вдруг однажды оно остановится. Маленькая вражда в небольшой квартире превратилась в большое первое ее — или не первое — но настоящее чувство. Джиен мягко поцеловал ее теплые губы, пальцы чуть сжали ее руку — вот что лучше всего… — Я тебя люблю, — сказал он. — Прости. Так иногда случается. Я не должен был навязывать тебя себе, но я боюсь даже представить, что со мной станет, если ты решишь, что я не нужен тебе. — А почему я должна так решить? — спросила Дженни. Миллиарды тысяч теорий взрывались в ее умной головке, гасли и рождались снова, вязкий и цепкий ее ум проникал в его взгляд и бушевал там — проблемы и решения возникали в одну минуту, правила и причины их нарушить строили ее быт. Она спрятала голову у него на груди, теплыми волосами согревая его изнутри — и вдруг поняла, что ей мало его близости, мало его поцелуев и тепла. Чуть отстранившись, она подняла на него темнеющие глаза — и он прочел ее мысли. Он осторожно притянул ее к себе и осторожно расстегнул первую пуговицу на ее пижамной куртке — если Дженни передумает, он сможет остановиться. Или не сможет дышать — одно из двух. — Я тебя люблю, — сказал он, нависая над ней, чтобы лучше видеть ее белое нетронутое даже взглядом тело. На коже девушки выступила легкая испарина, темные соски казались мазками на холсте художника, тонкая линия живота — точь в точь ноты, на которых рождалась его новая песня. — Я знаю, — хрипло говорила она, протягивая руки ему навстречу — или даже не ему, а новой взрослой жизни, в которую ее вел Квон Джиен и его большое взаимное чувство. — Я знаю, — повторила она, глотая боль от первого проникновения — и наслаждаясь ею. — Я знаю. *** Как Джису не старалась, в учебе она была лучше среднего — но хуже Джендыки, и чертовы баллы были тому доказательством. Репетиторы, частные уроки и собственные усилия помогали — но то, что подарила Дженни природа, вело ту далеко вперед. Джису точно знала, поступить в колледж у нее получится — но вот удержаться там будет сложно, и она заранее искала пути отступления, если вдруг однажды ее отчислят. — Я могу пойти в актрисы, — сказала она Бобби, с которым ходила на курсы подготовки. — Ну или подработку найти. — Дурочка, — Бобби хмурился, — Подработку искать нужно мне. У тебя есть хоть шанс, а у меня… Бобби учился плохо — оценки его были плохи — отношения с родителями стали плохими. И только человек он был хороший, светлый и добрый — и именно это сохранило их детскую дружбу, немного ненормальную и очень светлую — Джису подтрунивала над ним, он отвечал, но если кто-то начинал задевать саму Джису или говорить про нее плохо — Бобби всегда был готов заступиться и полезть в драку, и то, и другое у него получалось хорошо, намного лучше логарифмов или органической химии. — А в Сеул ты едешь с Нини? — спросил он, заглядывая под козырек ее кепки. Джису старалась спрятать кожу от летнего солнца — ей не идет быть смуглой — ей идет быть Ким Джису и только. — Да, — кивала она. — А кто еще потащит меня с собой, чтобы сделать из меня человека? Наен едет туда с парнем, а Сыльги-онни и Венди будут поступать сразу в университет, но я пока не настолько крута… — А как же тот парень? — спросил Бобби с тревогой. Он не одобрял отношения подруги детства со взрослым парнем с заносчивым взглядом, но мудро предпочитал не вмешиваться, тем более, что в дела Ким Джису влезть не получится — слишком уж она цельная, быть может, даже более зрелая, чем Сыльги-нуна, особенно в последнее время. И эта задумчивая улыбка на ее лице — странно видеть ее такой. Бобби больше нравилось, когда она смеялась, прикрывая рот ладошкой и бежала прочь, стащив с его головы кепку. — Мы расстались, — сказала девушка. — Ким Сокджин теперь не мой парень, Бобби. Все кончилось. Наверное, сейчас мне даже кажется, что ничего и не начиналось. — Правда? — спросил Бобби, и тут же осекся — главное, чтобы не задеть ее чувства и не оскорбить ее. — Ну… Значит, он просто не стоит тебя, Ким Джису. Так иногда бывает, отношения кончаются. Не стоит мучать себя из-за этого. Если это не твое, значит, так было нужно… Правильные хорошие слова выходили у него сложно и тяжело, потому что Бобби никогда не был мастером слова. Он и учился плохо, и чаще медалей и наград носил на себе синяки и царапины. Но Джису как-то сердцем сразу поняла, что Бобби сейчас говорит от самого себя — и ей стало легче. Хорошо, когда у тебя есть такой друг, приятель, товарищ, просто человек рядом. Ноша, разделенная с кем-то, уже не давит на плечи и не тянет вниз. Легче. — Спасибо, — сказала она ему. — Когда-нибудь я отплачу тебе за твою доброту, — добавила она, потрепав его волосы. Он смутился и нахмурился — возится с ним как с ребенком, но замолчал тут же. Им Наен подошла к ним, взметая своей короткой юбочкой, от чего сердце у Бобби забилось как сумасшедшее — и тут же прильнула к плечу Джису, как и было положено популярной старшекласснице. — Привет, красотка, — улыбнулась она. — Выглядишь лучше, чем вчера. Не хочу тебя расстраивать, но там возле школы стоит твой хороший знакомый. И он сказал, что не уйдет, пока не поговорит с тобой. Если не хочешь, чтобы завтра вся школа болтала о твоих любовных историях, тебе лучше поспешить… — Я сам с ним поговорю, — недобро сказал Бобби. — Сиди тут… Я ему скажу… Потом пусть не пожалеет, что пришел сюда. — На месте сиди, глупый, — Наен скривила свое хорошенькое личико. — Это не Ким Сокджин. Если, конечно, ты не его ждала, Джису… Это другой человек. И я думаю, тебе стоит поговорить с ним. Но если не хочешь, я пойду туда и скажу… — ротик Наен приоткрылся, обнажая красивые ровные зубки, ее круглые глазки сверкнули — и она была готова приступить к новому обольщению, как и было положено популярной старшекласснице. — Я схожу, — отозвалась Джису. — Спасибо, Онни. Она повернулась к Бобби и бросила на него благодарный взгляд, так смотрят на своих спасителей дикие зверьки, освобожденные из капканов, так смотрят вытащенные из воды весенние котята. Бобби пробормотал что-то, хотел встать и пойти за ней, но остался. Он хорошо понимал сейчас — Джису опережает его на несколько шагов, и тот, кто ждет ее там, быть может, сумеет помочь ей лучше него. Он опустил взгляд и тут же наткнулся на пытливую Наен, которая изучала его выражение лица — вдруг у Бобби и Джису интрижка, можно будет распустить об этом слухи или еще что… — Пойдем выпьем сока или колы, — предложил он ей. — Раз уж в кино со мной идти не хочешь. — Ладно уж, — скривилась та. — Но только по-дружески. Мой парень очень ревнивый, ты же знаешь… — парня у Наен в тот момент не было, но марку она держала. Как и положено популярной старшекласснице. *** — А я знал, что та девка тебя найдет, — Шуга радовался как ребенок. — Я ее помню… Фигуристая такая стервочка. Она Ви крови попортила в свое время… — Ее Наен зовут, — сказала Джису. — Юнги-оппа, ты о чем поговорить хотел? Я к Сокджину-оппе не вернусь, не надо меня убеждать. — Да я и не собирался, — потупил он взгляд. Джису сидела напротив — длинная толстовка, шорты и кеды, ноги в белых носочках, розовая помада. Хорошенькая — сегодня особенно хорошенькая — прямо под это летнее небо. Хорошо бы сказать ей все то, что в голове и в сердце, хорошо бы взять ее за руку и подобрать красивые слова. Черт, тот же Ви или Чонгук с этим лучше бы справились — у самого Юнги словарный запас узкий, эмоций мало — одна злость, усталость и лень, все самое важное в сердце, но туда Джису попасть не стремится. Ей сейчас одиноко, она устала и боится — самое время показать ей, кто заботился о ней по-настоящему. Как там мудрый Намджун сказал бы — по-мужски поступить, по-рыцарски… — Я вот… Поговорить хотел… — начал-было он, и вдруг как будто очнулся — Джису перед ним вся сжалась, спрятала голову, осторожно потупила взгляд и спряталась за него, тихонько сжавшись, испуганно и осторожно. Юнги тут же обернулся, удивленный, услышав гул счастливых восторженных девчачьих голосов — и увидел небольшую толпу у входа в школу. Несколько машин, менеджеры, наверное, даже охрана. И в центре этого великолепия, окруженный школьницами в коротких юбочках, стоял среднего роста парень в темных очках и элегантном костюме. — Сухо-оппа! — кричали школьницы, восторженно прижимая ручки к лицам. — Ким Джунмен-оппа! — Айдол что ли какой-то? — удивился Шуга. — Актер дорам? — Он в этой школе учился… — прошептала Джису. — Спрячь меня пожалуйста… Не хочу, чтобы он меня увидел… Шуга улыбнулся-было, неужели застеснялась, обернулся, расправляя плечи — и вдруг наткнулся на ее полный боли и страха взгляд и словно очнулся, словно отошел ото сна. Джису смотрела испуганно и одиноко, будто бы только что попрощалась с самой главной своей мечтой, будто бы проиграла в самом важном конкурсе, будто бы узнала, что бога, которому она молилась много лет, на самом деле нарисовали на куске фанеры. Она поплотнее надвинула козырек кепки и присела, чтобы ее не было видно — и сердце Юнги дрогнуло. — Ты Джина не из-за ссоры бросила, — осенило его. — Ты его не любила, так? — Что?.. — Джису не слышала его. — Что ты сказал? — Ты… — Шуга не сводил с нее полного отчаянья взгляд. — Ты должна была сказать ему правду, Ким Джису. Ты выставила его виноватым. Но виновата во всем ты, ведь так? Ты и этот парень да? Ты изменяла Джину? Или ты… Черт, каким же я был глупым… Я ведь пришел сюда…  — Ты неправильно понял… Я рассталась с Оппой не из-за кого-то или чего-то… Просто так получилось… Пожалуйста, не кричи, Юнги-оппа, не кричи… — Я пришел сюда, — повторял Шуга. — Я сюда к тебе пришел. Поговорить. А ты… У тебя глаза полны обожания и страха. Ты себя в зеркале видела бы сейчас. Этот парень? Кто он тебе? Ты его любила на самом деле, да? Он крикнул так громко, что все, стоящие у школьных ворот, обернулись, чтобы посмотреть на них. Джису в ужасе закрыла лицо руками — потом осторожно убрала их, если получится, она успеет сбежать в кампус и спрятаться в раздевалке. Чем быстрее она уйдет, тем лучше или… Или… Она, наконец, подняла глаза и встретилась с взглядом Джунмена. Он снял очки и всматривался в их с Юнги лица, не сводя с нее напряженных глаз. — Пойдем, Оппа, — попросила она Юнги. — Пойдем… Только не тут и не сейчас. Я все тебе расскажу. Только уйдем. Словно ребенок она готова была выдать ему самые страшные свои секреты, лишь бы спрятаться от горящих глаз своей несбывшейся мечты — лишь бы не разочароваться снова.