Травы цветут

Для Айрин мир всегда был однобоким и странным, посторонним и чужим, словно нарисованным на куске картона, глянцевом и дешевом — 5 вон за штуку. Папа и мама, учеба в школе, правила, законы, которых она придерживалась и единственная перспектива — стать женой и мамой, мамой и женой. Хотя нет — женой влиятельного человека, мамой детей влиятельного человека… — Красивая у вас девочка, — говорили ее матери, — Такое правильное личико, куколка! Просто конфетка! — У нее большое будущее, — советовали отцу. — Если ее правильно направить… Скажем, водите ее по хорошим местам, представьте ее нужным людям… Кто знает, куда ее заведет ее внешность… — С такой внешностью она сможет построить карьеру и выгодно выйти замуж… — шептались у нее за спиной, — Жаль, что не всем так везет… Вытащила выигрышный билет! Айрин оборачивалась на эти слухи, кивала увещеваниям отца и матери, а зеркало тускло подсвечивало ее большие глаза, в которых не было ничего, кроме, собственно, взгляда, никаких мечтаний, никаких желаний, никакой любви. До тех пор, пока в ее жизни не появился Он, разумеется. Принц, который должен был существовать в жизни каждой девочки, родился на месяц позже нее, в соседнем с ней дворе. Высокий и стройный мальчик с хорошей репутацией под тем же самым гнетом своей собственной внешности. Про него тоже шептали на ухо его матери, и ему также пророчили светлое будущее, озаряемое его собственным лицом — но, в отличие от Айрин, он принимал все с улыбкой и искренне старался соответствовать ожиданиям. Настолько сильно, что она готова была возненавидеть его при первой встрече — когда он искренне пожелал ей удачи на вступительных и пожал ее ладошку, поправ все правила приличия. Просто потому, что ему так захотелось, просто потому, что так было нужно ей. — Постарайся, Бэчу, — сказал тогда он, вспомнив это глупое детское прозвище, данное ей еще матерью. — Чтобы родители гордились тобой… Постараемся вместе, идет? Она резко обернулась, готовая высказать ему все на свете, что она думает об этой самой гордости — но не смогла. Потому что именно там, в то самое лето, на том самом месте, она отдала ему свое сердце и ничего не попросила взамен. Она влюбилась. — Поздравляю с мюзиклом, — сказала она ему, выходя из зала. — Пришел посмотреть на кастинг? — Мне стало интересно, с кем я буду играть, — коротко кивнул он. — Жаль, что это будешь не ты. — Правда? — она приподняла бровь, вглядываясь в его спокойное лицо, в чуть тронутые усталостью и грустью глаза. — Тебе не жаль, Джунмен-а, тебе ведь совсем не жаль. Ты все делаешь правильно, и понимаешь, что я не подошла бы для этой роли, хотя я хорошо пою, умею играть и я красива. Тут нужен тот, кто сможет оттенить твой идеал, кто даст тебе и себе старт, кто не сможет затмить тебя внешне и поддержит твою игру. И ты пришел сюда, чтобы самому решить, кем будет этот человек — и ты сейчас рад, что этим человеком буду не я. Что я больше никогда не буду тем самым человеком, для тебя. Ведь так? — Бэчу… — ласково произнес Джунмен, погладив ее по голове. — Это было так давно… Ты же понимаешь. Все кончилось, потому что должно было кончиться. Разве ты была против? Разве ты не счастлива теперь? Он кивнул ей на бегущего к ней Джина, который уже сжимал кулаки, видя ее растерянность и разочарование, и когда Айрин снова обернулась к Джунмену, его рядом уже не было. Его не было нигде — он растворился в толпе, исчез, не попрощавшись, и ей снова пришлось признать — все, что было, кончилось давно, и все это кончилось, потому что должно было кончиться. — Не расстраивайся, — неуклюже утешал ее Сокджин, думая, как признаться ей, что ему тоже предложили пройти кастинг на второстепенную роль. — Будут другие проекты, другие роли… Ты совершенство, Нуна, у тебя все получится. — Будут и другие… — повторила она за ним, аккуратно положив ладонь ему на плечо. — Но мне нужна именно эта роль. Я приду на кастинг снова, Джин. Подготовлю другой отрывок и приду. Я готова признать поражение в чем угодно, но не в этой роли, и не сегодня. И не ему решать, что кончилось, а что нет… — Ему? — не понял ее Джин, но Айрин уже обнимала его, прижимаясь к его теплой груди — впервые на публике, впервые самостоятельно, и кулаки ее были болезненно сжаты. Это был вызов, и она принимала его безо всяких отлагательств. *** Джису играла роль хорошо, но не ослепительно, и Сандара Пак расстраивалась заранее, потому что впервые считала, что переоценила свой бриллиант. Ей до того казалось — а лучше всего сказать — мечталось, что она растит гениальную актрису, а на самом деле перед ней была хорошая талантливая девочка, но не более того. Сложно будет затолкать в ее головку больше того, что она умеет или может, и теперь перед менеджером стояла огромная задача, как сделать из Джису ту, что нужна ее агентству, и сделать это более безболезненно, учитывая, как легко та расстраивается из-за мелочей и как близко принимает все к сердцу. Поэтому, глядя на ее съемки, она жаловалась Сын Хену и Сон Мино, что та совсем не понимает, какого это быть актрисой и человеком публичным, и как сложно ее этому научить. — Давай дадим ей перерыв, — предлагал Сын Хен, — Пусть съездит к родителям… — Она совсем недавно брала отпуск… Сейчас, пока шумиха не улеглась, для нее самое время работать! — сердилась Дара. — Тогда сходи с ней по магазинам, купи ей что-нибудь хорошее… — качал он головой. — Ты же собиралась поменять ей жилье… — Это будет, но после съемок… — Дара волновалась. — К психологу ее тоже не сводить — журналисты узнают, будет шум. Сын Хен-а, после этой дорамы она может стать популярной, понимаешь? Ее рейтинг взлетит, и она будет очень интересной фигурой. Что мне делать, чтобы продвигать ее без вреда для нее самой? Посмотри на нее — у нее губы едва шевелятся, пальцы дрожат… — С моими парнями таких сложностей не было, правда, Мино-я? — пожал плечами веселый продюсер, положив руку на плечо Мино. — Они профессионалы, музыканты, обожают свою работу. Понимают во что они ввязались, как этого добиться и что для этого сделать тоже. Если у них сложности, я просто-напросто даю им время обдумать все… И они сами находят нужное решение. — И бросаешь их… — вздохнула Дара. — Но у парней не принято все обсуждать и обсасывать всякие ванильные глупости, — хмыкнул Сын Хен. — Кроме того, только ты знаешь Ким Джису так хорошо, для нас всех, прости, она только милое личико и ничего больше. Кроме того ты все всегда решаешь за нее… Дай ей возможность самой проявить инициативу. Скоро она будет участвовать в этом кастинге, пусть выберет наряд сама или отрывок для исполнения. Ну или отведи ее к профессионалам в академии, пусть дадут ей пару советов. — Может, просто оставите ее в покое? — негромко сказал Мино. — Никто не рождается сразу актером или айдолом, для людей это длинный путь, и она неплохо справляется. Хен утрирует, но на самом деле, и у нас были сложности, особенно после первых релизов. Многое не выходило так, как нужно, кое-что не получалось вовсе, и многие песни не проходили даже этапа отбора, хотя они казались нам лучшими… Ким Джису девушка, довольно юная для этой работы, и если ее оберегать и помогать ей, у нее все получится. Но если вы продолжите на нее давить… — Мино-я… — Дара умоляюще посмотрела на него. — Моя девочка тебя очень уважает, особенно после того, как ты дал ей свою балладу. Она была просто счастлива, когда ты доверился ей, и искренне считает тебя гением. Быть может, ты поговоришь с ней? Хотя бы расскажешь ей о том, как начинал сам, как ей нужно вести себя на этом этапе… Я была бы тебе очень благодарна. По секрету, мы с ней купили тебе небольшой презент, чтобы поблагодарить за твое участие, и на следующих съемках для каталога, она должна тебе его вручить, как раз будет удобное время для доверительной беседы… Я знаю, как ты занят, особенно сейчас в середине промоушена, но если ты поможешь мне… — Я даже не знаю… — протянул Мино, оборачиваясь. Ким Джису стояла на съемочной площадке, маленький герой посреди мира больших людей, испуганная, но открытая — и ему снова стало жаль ее. Сандара оперлась на его руку и сделала жалостливые глаза, и сердце его дрогнуло. — Ну тогда так и решим… — Сын Хен ответил за него и Дару, и тут же дернул Дару за рукав — как раз шла сцена с ссорой главных героев, особенный момент, наверное, самая сложная сцена на этой неделе. Бэкхен кричал отчаянно и громко, а Джису просто стояла напротив него, опустив свои тонкие плечи, и слушала его безо всяких эмоций с единственной холодной улыбкой на лице. Это была как раз та сцена, которая не получалась у ее подопечной, и Дара вжала голову в плечи, чувствуя волнение и страх — вдруг неопытность Джису заметна и посторонним… Однако восторженное лицо Сын Хена и стоящего поодаль режиссера показали ей и всем остальным, что она ошибалась. Непроницаемое лицо Джису внезапно дрогнуло, а в больших глазах застыли крупные слезы — ровно настолько, насколько это нужно было для крупного плана. — Все в порядке, — сказала она Бэкхену, — Теперь я могу идти? Ты ведь уже получил все, что ты хотел… Она отвернулась, медленно идя прочь, и стук ее каблучков напоминал стук судейского молотка. Треск хлопушки и крик режиссера сработали почти одновременно. Сцена была снята — всеобщий восторг и ликование, и Джису тут же обступила толпа статисток, которые шумно восхищались ее слезами и почти настоящими эмоциями. Дара всплеснула руками, радостно цепляясь за плечо Сын Хена, а Мино внезапно задержался на лице Джису и что-то болезненно задело его, словно осенило — ведь Джису не играет в этот момент. Она действительно презирает сейчас Бэкхена, не героя, а именно его, и боится его, и в то же время не может ничего ему предъявить. Вот почему эта сцена получилась у нее, вот почему всех так зацепили ее эмоции. Он вспомнил, с каким вдохновением эта девочка пела его песню, и ему подумалось — а что если он сейчас поможет ей, поддержит ее — быть может, она сумеет опереться на его слова и пойти дальше. В конце концов, они в одной компании, она доверяет ему, она помогла его песне и его клипу стать ярче, заиграть другими красками, а ее менеджер очень дружна с его собственным… Вот только сейчас помимо просто беседы, Джису будет нужна и иная помощь — и Мино внезапно четко осознал, что именно он должен сделать. И как ее старший товарищ, и как друг, и как мужчина тоже. *** Дженни и Пранприя таскали картины и материалы для занятия в их хранилище, тесное, темное помещение, где пахло пылью и старыми книгами. Проектор сломался в самый ненужный момент, и преподавателю пришлось вспоминать старые методы преподавания, а методички и учебники нужно было возвращать на место. Бедняжка Пранприя волновалась — у нее была подработка — а ослушаться учителя и сбежать, не сделав работу, она не могла. И Дженни пришлось буквально заставить ее оставить все на подругу, чтобы она не потеряла свой заработок и не подвела коллег. — Я тебя очень люблю, Онни, — честно сказала девушка, обнимая подругу. — Спасибо тебе. В следующий раз я буду относить все сама. — Следующего раза не будет, крошка, — Дженни усмехнулась. — Если он снова поручит все мне, я выскажу ему все, что я о нем думаю, и пожалуюсь в лигу студентов… Она проводила подругу и торопливо стала носить материалы в хранилище, пока, наконец, не остался один-единственный мольберт с какими-то формулами. Удивляясь, что они успели изучить и это — хотя Дженни все-все пропустила — повесив сумку на плечо, чтобы не возвращаться потом в зал за ней, Дженни осторожно занесла его в хранилище и поставила на чуть припудренный пылью верстак — и тут же обернулась. Чон Чонгук закрыл за ней дверь и внимательно посмотрел на нее, разочарованно и холодно, будто бы было что-то, что она сделала не так. — Я тороплюсь, — грубовато сказала она. — Дай пройти. — Ты оказалась слабее, чем я думал, Нуна, — медленно проговорил он. — Слабая, слабая Дженни Ким. — Ну что же… — покачала она головой. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, но разбираться тоже не хочу. Прощай. — Вот только жаль Хена… — проговорил он. — Каково это быть с человеком, который влюблен в тебя по уши, но к которому ты лично равнодушна… — Не знаю, — сострила она. — Но если узнаешь, расскажи мне, будет интересно. — Твое спокойствие — душевная подлость, — Он аккуратно отошел от двери, разглядывая пятна на стене, как произведения искусства. — Но ты сломалась раньше, не так ведь? До Хена, до Джису-нуны и Джин-хена, до переезда сюда… Интересно было бы разобраться, что именно надломило тебя или… кто именно надломил… — Не лезь в мою жизнь, Чон Чонгук, — Дженни холодно посмотрела на него, чувствуя, как ненависть медленно охватывает ее. — Никто никогда не давал тебе права делать это. Я расскажу Пранприе, что ты отвратительный человек, недостойный ее внимания, и сделаю все, чтобы ты держался от нас с ней подальше. — Этим кем-то могли быть твои родители… — Чонгук словно не слышал ее наполненных ядом слов. — Этим кем-то могла быть твоя родная мать, Хен рассказывал, что ты не росла с ней… Или твой отец, который умер… Или твоя мачеха… Или же это был мужчина? Кто-то, кто вошел в твою жизнь, или покинул ее? — Какая мерзость… — голос Дженни дрогнул, пальцы задрожали, но она отчаянно держалась из последних сил. — Ты отвратителен, Чон Чонгук. Ничтожество в человеческом обличье, просто грязный идиот, неспособный понять правила приличия. Я обязательно скажу Намджуну, что ты не даешь мне прохода в академии, чтобы он поставил тебя на место. Она дернула ремень сумки и быстрым шагом прошла мимо него, хватаясь за ручку двери, чтобы поскорее выйти отсюда и не вернуться уже никогда. Щеки ее горели, сердце горячо стучало в груди, отчаяние охватило ее с ног до головы. Этому мерзавцу удалось забраться грязными руками в самое горячо охраняемое место ее души — и Дженни пыталась из последних сил защитить свое сердце, защитить свои чувства, защитить Квон Джиена. — Мужчина, который открыл тебе целый мир, да? — Чонгук лихорадочно рассмеялся, чтобы не просто разрушить последние границы между ними — а растоптать их. — Мужчина, который, быть может, сделал тебя женщиной во всех смыслах, да? Или же… — и его словно осенило, — Это из-за мужчины, который ушел, а? Нуна, это из-за того, кто оставил тебя? Кто открыл тебе новую тебя, а потом бросила?! Какой пассаж, какая вульгарная история, какое… Он не договорил — Дженни бросила сумку на пол и за одну секунду оказалась возле него. Целилась она метко, первый удар пришелся прямо по его красивому лицу, смазывая макияж, а от второго Чонгук уже успел уклониться. Он смеялся, не зная, над чем он смеется, заламывая ей руку, а она кричала, одержимая одним-единственным желанием — растоптать его, уничтожить, сжечь, раздавить, сделать все, что угодно, лишь бы он замолчал, лишь бы не пачкал дальше то, что еще имело ценность для нее в этой истории. Они упали на пол, забыв о том, что они будущие айдолы, образцы благоразумия и приличия, Дженни отчаянно раздавала удары всюду, куда могла дотянуться, а Чонгук ловил ее руки и задыхался от счастья — она снова обратила на него внимание, она снова стала живой, она тут рядом — и не выдержал. Он сумел прижать ее к полу, блокируя любые ее движения, любуясь ее пунцовым от гнева и ненависти лицом, наслаждаясь ее слабостью, заранее жалея о том, что рано или поздно ему придется отпустить ее. Все давнее осязаемое только внезапно стало плоским и простым — и Чонгук понял, почему он цеплял эту гордую девчонку, почему выводил ее на эмоции, почему связался с ее подружкой, почему ему так нравилось злить ее. Лицо у Дженни было бледным, губы дрожали, выкрикивая оскорбления — девушки так ругаться не должны, конечно — а на длинных ресницах дрожали крошечные слезинки, и именно из-за них он и дрогнул. Он подумал, что это так красиво — словно роса застыла на траве в прохладное летнее утро, и вдруг вспомнил о собственном доме, о любящей матери, о спокойствие и счастье. И остановился. И когда она, наконец, заметила, что он больше не оскорбляет ее и не пытается уклониться от ее рук, до того момента, как она попыталась бы уклониться, он нагнулся и поцеловал ее — не в уголок рта, как делают на первом свидании — а в губы, горячо и без стеснения, как целуются не супруги, а любовники, бесстыдные и запрещенные. Он поцеловал ее, преодолевая препятствие, языком касаясь ее языка, а она, внезапно даже для себя самой, ответила ему, пальцами вцепившись в его рубашку, и время для них обоих перестало существовать. Оно остановилось.