Травы цветут

Оказалось, найти нужные слова было не так-то просто. Дженни аккуратная, застегнутая на все свои пуговицы говорила быстро и много, но Намджун не услышал ее. Он мешал кофе ложечкой почти бесшумно и лишь изредка поднимал глаза, чтобы изучить ее холодное виноватое лицо. Она просила дать ей перерыв. Она запуталась. Она устала от отношений. Она хочет только дебютировать — и ничего больше. Он, в сущности, сам все это о Дженни Ким знал. Знал и любил ее именно такой с самого начала. Захотел ее такой, возжелал еще там, в родном городке, при первой встрече — против милой доброй Джису Дженни Ким была соткана из сердитых натянутых злых — и от того настоящих — эмоций. Ему нужен был такой человек рядом, он желал не согреться, но обжечься полностью. Ее запала должно было хватить на двоих — а потом пришло привыкание и желание убаюкать ее хотя бы раз на волне своей любви. Щедрый Намджун — он положил свою любовь к ее ногам и предложил ей свой яркий добрый мир — а она с интересом и любопытством вошла в него однажды и тут же засобиралась домой. Торопливая девочка. Равнодушная девочка. Эмоционально тупая. — Ты не передумаешь? — терпеливо спрашивал он. — Я дорожу этим, Дженни-я. Мне нужна только ты, хоть весь мир мне предложи… Ничего еще не было по-настоящему, я могу показать тебе целый мир, дай только время мне. Она с нежностью и жалостью поднимала на него свои красивые глаза, улыбалась и тут же выдавала красивым голосом — от чего у него к горлу подкатывал комок, а ненависть к самому себе застилала глаза. — Я ничего не хочу, Намджун-а. Больше. И потом тоже. Все кончилось, не начавшись. Прости. Когда она вышла из кафе, она торопливо закуталась в свой теплый плед. Если получится, она успеет на вечернюю лекцию — и так много пропустила. Хорошо сыграла свою роль — он должен посчитать ее расчетливой сукой и грязной подстилкой, и тогда его чувство исчерпает себя, а она освободится от вины перед ним. Сердце ее трепетало в ладони — Дженни была не просто одинока, она осталась одна — и финал маячил где-то впереди. Ничего и никого не было рядом, была только Онни — Джису заехала в квартиру вчера ночью, когда вездесущие папарацци не могла застать ее в этом бедном районе, расцеловала спящую Дженни в обе щеки, вручила гору подарков и напоследок прижала к своему сердцу. — Прости, что я не рядом, — прошептала ее подруга — и Дженни тонко почувствовала, насколько сильно сломана сегодня Джису. — Прости, что меня нет сейчас. Как только все случится, я заберу тебя отсюда. Продержишься еще чуть-чуть? — и ее красивые глаза мягко скользнули в сердце Дженни и потеребили бледные клапаны, пустые полости. — Я буду ждать столько, сколько требуется, — сказала ей Дженни. — Только ты теперь моя семья, Онни. Даже если и не вернешься больше. Джису поцеловала ее еще раз — в щеку, в лоб, в уши, в губы — везде, и тут же исчезла, аккуратный менеджер улыбнулся Дженни и плотно закрыл за ними дверь. А Дженни тут же сползла вниз в ворох модной одежды, шариков и мягких игрушек и разрыдалась, устало и горько, как плачут брошенные, некогда любимые, дети — и в последний раз за весь этот насыщенный день. Больше плакать она не была намерена, слезы кончились, а одиночество осталось с ней. — Буду ждать, — говорила она себе, убирая квартиру, заполняя холодильник, приводя в порядок ногти и волосы. — Буду ждать, — твердила она фото отца, улыбающейся Джису с глянцевого плаката, иконке Пранприи в чате. — Буду ждать, — шептала она во сне настоящему Джиену, который приходил пожелать ей доброй ночи и оставался с ней навсегда. Ожиданием были полны те ее дни — и оно привело к ней решение и самую большую проблему тоже. *** Остаток съемок в драме прошел для Джису незаметно — статисты и актеры ее обходили стороной, чему она была очень рада. Сытая по горло их фальшивой дружбой и блеклым сочувствием, Джису словно переросла весь этот коллектив и его правила. Она играла красиво и без ошибок, выполняя все то, что ждал от нее режиссер, а с товарищами общалась холодно и чуточку вежливо, чтобы они не забывали с кем имеют дело. Такая нарочитая спесь, которую требовало от нее ее новое положение, давалась ей нелегко, но она была разочарована и ранена в самое сердце их сплетнями и грязью, и потому она точно знала, что она обязана была поставить себя выше них всех — хотя бы потому, что она и самом деле была выше. Джису мечтала подружиться с ними. Джису никогда не оскорбляла их чувств. Джису искренне верила, что вместе идти наверх будет интереснее. И именно эту Джису — не другую — сделали виноватой во всех их провалах, взвалив на нее тяжелое бремя сплетен. Такое она перенести не могла. Не за себя ей было обидно — за ту же Дару, которая из кожи вон лезла, чтобы добыть ей работу, за того же Сын Хена, который готов был унижаться перед любым продюсером, чтобы дать ей шанс, за Мино-оппу, который подарил ей свою песню и потратил время на душевные разговоры с ней, за маму и папу, за Онни, за Дженни, которой еще предстояло пройти этот путь. И хотя в чем-то сплетники, возможно, и были правы — Джису внезапно потеряла чувство вины перед теми, у кого она вырвала роль из рук. Миен превратилась из умной талантливой девочки в завистливую особу, у которой у самой не хватило сил и способностей приподняться в жизни, а другие статистки потеряли для Джису любой интерес. В последний день съемок она даже не осталась за общую вечеринку, а уехала пораньше — через два дня начинались репетиции мюзикла, и Джису хотела отдельно позаниматься вокалом, чтобы не ударить в грязь лицом. — А что тут удивительного? — говорила Нэнси. — Такая, как она, важная шишка, теперь на нас даже и не взглянет… — Она высоко взлетела… И горе тому, кто в следующий раз встретится с ней на кастинге, — смеялась Дейзи. — Можно сразу же собирать вещи и искать другую работу — эта сучка заберет все, на что упадет ее взгляд. — Интересно, какова она в постели… — шептались парни. — Если уж наш продюсер оценил ее, то люди повыше рангом наверняка будут жарить ее не по-детски… Тот же О Сехун, говорят, выбирает сучек высокого ранга, а она чертовски красивая и бедра у нее что надо. — В том клипе на ней не было белья… — Даниэль увеличивал стоп-кадр. — Наверняка, это повысило градус ожидания. Если она может в дебютном клипе снять лифчик, значит на кастинг она уже приходит без трусиков… Представьте парни… Я бы снял с нее пробы… — Да заткнитесь, — лениво говорил Бэкхен, уныло вспоминая испуганное ее лицо в гримерке, когда он попытался приударить за ней. — Эта девочка проще, чем хочет казаться, вот только сил у нее побольше ваших будет. Вы ее напугали, она и показала зубы, а так в целом — она обычная, как и все. Но честь ей делает ее гордость — гордые люди могут пойти далеко, особенно если у них есть цель. А у Джису-ним она есть. Я бы еще сыграл с ней, если будет возможность, телочки с характером — редкая вещь в наше время, а у нее этого характера на двоих хватит. Он крутил в памяти лицо Сехуна, когда тот рассказывал о Джису, получившей роль с Ким Джунменом, пробовал на вкус ее злость, думал, рассуждал — а потом просто решил, что обязательно встретится с ней еще раз — и тогда уж будет знать наверняка, кто она и что из себя представляет. *** Кенсу не был из болтливых, но держать в уме тайну, что Дженни и Чонгук крутят любовь на виду у всех, ему не хотелось. Он презирал чужую грязь, даже больше чем свою — и видеть, что у них все получается и дальше, тоже было ему противно. Пусть будут довольны, что он не выдал это преподавателям или наставникам, которые исключили бы их обоих в два счета — так ему казалось, но молчать вечно он не собирался. Он просто дал им время — признаться хотя бы друг другу или дурочке Пранприе в этом. И поставить уже все точки, раз и навсегда. Хотя, даже если бы он и дал обет молчания, их выдал бы кто-нибудь другой. Ибо все скрытное однажды обязательно станет явным — закон придуманный не ими, а так — вечное правило, почти божье. Все случилось в дождливую весеннюю субботу, когда их класс репетировал новый танец. В центре поставили Чанеля, долговязый оптимально был лучшим танцором среди них, Пранприя стояла тут же, единственная, кто достойно смотрелась с таким великаном. Изящная кошка Дженни Ким вернулась из домашнего заточения и танцевала во втором ряду, напротив сердитой от такого соседства Чеен. Сам он получил брейк-данс, и готовился выдать его лучше всего — Кенсу любил танцевать, хотя обычно наслаждался своей апатией, и репетировал этот кусочек битые часы, пока все прочие отдыхали. Музыка заиграла, все заняли свои позиции — опоздавший Чонгук влетел в зал, бросая сумку. Очаровательно улыбнувшись своими ямочками, он тут же подошел к преподавателю, и что-то зашептал ему на ухо — одного его ехидного взгляда хватило, чтобы Кенсу сразу понял, о чем он говорит. — Кенсу-ним, — вежливо сказал учитель. — Встань во второй ряд, будешь третий между Дженни и Чеен. — Я не могу, — спокойно сказал тот. — Мой отрывок на второй минуте, а я выхожу из задних рядов. — Твой денс-брейк будет исполнять Чонгук, — осторожно сказал учитель. — Он придумал другую хореографию, и я хочу посмотреть, что из этого выйдет. Но только посмотреть! Потом ты вернешься в свой акт. — Если я все равно вернусь, зачем тогда тестировать его? — возмутился Кенсу. — Учитель, вы и другие варианты рассматриваете? Тогда откажите мне сразу, я вас пойму. Я не маленький мальчик, из-за кусочка танца плакать не стану. — Проигрывать нужно умеючи, — вежливо вставил Чонгук. — Хен старше меня, учитель, пусть танцует он. Я покажу вам свою хореографию после занятия. — Считаешь, что твой кусок танца лучше того, что поставил учитель? — Чанель рассердился, — Тогда покажи нам всем! И мы рассудим, кто двигается лучше — ты или Кенсу. Действуешь грязно, Чон Чонгук, баллы зарабатываешь за счет других. — Мне, в отличие от тебя, Хен, баллы не нужны, — Чонгук улыбнулся. — Это тебе они нужны. Ибо мы свойственно обвиняем других в наших собственных грехах. Высший балл в танцах для тебя шанс дебютировать, так ведь? А для меня дебют только вопрос времени. Ты хороший танцор, но своей хореографии у тебя нет. Ты не способен ни одну связку придумать. — А ты на что способен? — Чанель рассвирепел. — Кроме как влезать в чужие танцы и разговоры да девок радовать? — Он еще на многое способен, — кто-то пробормотал с заднего ряда. — Уломать Дженни Ким, например, на перепихон в картохранилище, пока ее тайская подружка возится на своей подработке… Другим парням пока не удалось. Но это только пока… Дженни очнулась — резко обернулась, как от пощечины. Лицо ее горело ненавистью и злобой, но от Кенсу ее взгляд не скрылся, она презрительно посмотрела на него и растерла о пол тут же. — Кто это сказал? — выкрикнула она. — Кто посмел нести такой бред? — А разве это не так? — Соен, девочка из второй группы, выглянула из своего ряда. — Я часто видела, как вы с Чонгуком выходите из картохранилища во второй половине дня. И последний раз ты вошла туда в чулочках, а вышла без. — Успокойтесь, девочки… — учитель попытался остановить их, но Дженни уже шла к Соен, сжимая кулаки. — Я из тебя дерьмо выбью, — пообещала она Соен, которая была на полголовы ее ниже. — Если не объяснишься! — Дженни-я, осядь, — лучшая подруга Соен, Суджин, одна из сильнейших танцоров в группе, убрала прядь со лба, надменно улыбнулась. — Про тебя и Чонгука слухи хотя очень давно, еще с того танца в конкурсе. К тому же все знают, что он тот еще пройдоха. Крутит романы и с тобой, и с Пранприей. Хорошо получается у него, учитывая, что ты никого к себе не подпускаешь, наши парни гордятся им. — Что?.. — Дженни внимательно посмотрела на нее. — Что ты несешь? — А я видела их, уходящими вместе… — прошептал кто-то. — Я видела, что она покупала презервативы в конце школьного дня, а потом сидела на ступеньках, — услышала она позади себя. — Дженни Ким встречалась сразу с двумя парнями еще в школе, я так слышал… — Ее друг детства, Бобби из Айкон, говорил, что она нравилась мужчинам и постарше… — Тот ее долговязый парень тоже явно не стихи у нее дома читает… — От Чонгука сложно уйти, он хорош… — Какая же она шлюха все-таки… — этот мерзкий писклявый голосок мог принадлежать только Чеен. Шептания и слова тяжелым грузом падали на ее плечи, ранив ее изнутри. Дженни обернулась, учитель, пытающийся остановить безумие, исчез, взгляды парней словно раздевали ее тут же, девушки смотрели унижающе и презирая — вот кто отобрал у них лучшего парня на потоке. Дженни озиралась, теряя остатки своего самообладания, едва готовая не упасть тут же и не признаться всем и во всем — и то, чего она боялась больше всего, произошло. Вытянутая как струна Пранприя встала с пола, где она сидела, внимательно слушая все на свете, схватила сумочку и быстрым шагом подошла к ней, напряженно глядя ей в глаза. Все замолчали, ожидая того, что должно произойти. Наверное, они подерутся. Или даже вцепятся друг другу в волосы. А Чонгук будет пытаться их разнять. На такое стоит посмотреть — две лучшие подруги будут бить друг друга за парня… Какой пассаж! Какое очарование! — Ты выиграл, — сцепленные крепко губы Пранприи разжались, и она рывком вытащила купюру в двести вон и тут же вручила ее Чонгуку. — Что? — ошарашенно сказал он. — Выиграл, говорю, — сплюнула Пранприя. — Мы же поспорили с тобой и Дженни, что наши идиоты-сокурсники поверят в любую грязь, которую им преподнесут. Мы с Дженни, помнится, надеялись, что наши сокурсники не такие, но ты был уверен, что они даже в вашу связь поверят. Помнится, спорили на сто вон. Вот двести. За меня и за Дженни. И да — ты выиграл… Она обернулась к однокурсникам, которые непонимающе и разочарованно смотрели на нее, бледную, но прямую и красивую — безупречно красивую теперь. — Он выиграл, — повторила Пранприя с жалостью. — А вы на самом деле мерзкие и отвратительные слизни, готовые принять любую ложь, лишь бы она бы с душком. Так вот, хочу вам сказать, что все вы ошиблись. Мы втроем специально сыграли этот спектакль, чтобы проверить вас всех на прочность. И, должна вам сообщить… Проверку никто не прошел. Следите лучше за своей личной жизнью, сплетники. И тренируйтесь побольше. В шоу-бизнесе не языком молоть придется, хотя… О чем я говорю с теми, кто поверил, что мы с Дженни увлечемся Чонгуком… Она рассмеялась — громко и ясно, и схватив Дженни за руку, заставила ее подняться с места. В глаза Дженни она не смотрела, просто кивнула на прощание учителю и потащила подругу к двери. А дальше по коридору, вниз, по ступенькам, снова по коридору, к тому самому картохранилищу, как водится. Тут и теперь. Здесь и сейчас. — Пранприя… — пробормотала Дженни. — Я… Это все… — Ты должна была сказать мне первой, — тихо сказала Пранприя, — Когда ты полюбила его. Не делать это за моей спиной… Я ведь доверяла тебя, Дженни-я. Доверяла. Она легко отвернулась, покачав головой, поправила дешевенькую курточку и выпрямила плечи. Этот жест сказал Дженни больше любых других слов — она словно очнулась, бросила вперед, обнимая худенькую девушку, стараясь прижать ее к груди и заставить остаться в своей жизни. — Я больше никогда не хочу видеть вас обоих, — легко сказала Пранприя. — Я вас любила и простила бы вам все. Кроме предательства. Спасибо за дружбу. Прощай. Дженни так и осталась стоять в тесноте своей маленькой тюрьмы, не в силах позвать Пранприю по имени. Больше она ее в академии не увидела. На следующий день тайская девочка Пранприя — единственная на потоке — забрала свои документы и подписала контракт с другим агентством. Пранприя стала трейни. Дженни осталась в темноте.