Травы цветут

В жизни каждой женщины есть чудесное время — время ее цветения, когда оковы падают, взгляд становится ясным и осознанным, приходит понимание собственной силы и красоты, и все, что пряталось и сдерживалось, выходит наружу — боль, отчаяние, смелость, красота, нежность, отвага… Этот период короткий у одних, длинный у других — иногда с его концом приходит смерть материальная, иногда душевная — в толпе потом замечаешь красивые пустые оболочки, но на каждой из них стоит след — она цвела, цвела пусть и недолго, но лепестки ее были прекрасны, аромат кружил голову, и сам бог в небесах улыбался, глядя на нее. Джису расцвела в тот вечер — пока бегала в душ, умывалась и выбирала одежду. Она потеряла страх и недоверие — и впервые в жизни готовилась стать самой счастливой или самой несчастной на свете. И финал ее зависел от одного-единственного мужчины, которому она сама вручила эту возможность. Впервые она увидела принца в детстве — и возможно — теперь Джису признавала это — принцем он был только для нее. Его корона была сделана из картона, его мечом была простая ветка, но Джису своей любовью расцветила все это и вознесла Джунмена до небес. Там ему и было самое теперь место. Она понимала — понимала прекрасно — что ей давно нужно было сделать это. Не прятаться и лелеять свои страдания от неразделенных чувств, а открыться ему, напомнить о себе, рассказать о тех историях из детства, и попросить его о взаимности. Она молода и красива, талантлива, если верить окружающим, и у нее есть будущее — если Джунмен примет все это, она вынет сердце из груди и отдаст его ему без сожалений и страха. Если же нет… О плохом она не думала — пусть. Разве может он взять и разочаровать ее? После всего того, что Джису принесла в этот мир, после долгих поисков его в толпе, после боли и падений — она готова была принять Джунмена в себя, открыть ему душу, попросить его помощи — и если он действительно ее принц, он поможет, не оставит. А если же нет — такого просто не может быть. Потому что даже в случае его отказа, она все равно оставит дверь открытой и раскрепостится. И чертова сцена после сеновала получится настоящей и откровенной, а сама Джису освободится. Она пила кофе, подкрашивая губы, а в окнах напротив парни Сын Хена репетировали что-то — и Мино, увидев ее, время от времени всматривался в окно с тревогой. Махал рукой, когда Джису сама замечала их, а чаще просто молчал, вспоминая ту, которой была она вчера, мечтая о той, кем она станет завтра. — Она должна была уже заметить, — сказал раздраженно Джину. — Ты слишком очевиден. И если она все еще думает, что ты ее просто опекаешь, она дура. Джину был с Джису резким, непозволительно и грубо, его античная красота не гармонировала с жестким характером, зато он никогда не врал и вел себя искренне, и с ним было проще всего. Хуни и Юн просто промолчали, поражаясь, каким глупым становится Мино, когда влюбляется. А в это время демо-версия «Невесты» играла громко и отчаянно, и Мино подпевал — подпевал, представляя Джису в главной роли. Он уже любил ее. Он не представлял своей истории без нее. Ее же история только начиналась в тот вечер — в простых джинсах и белой футболке, распустив волосы и не забыв сумку, Джису готовилась покорить — не мир — а своего главного принца, и смелость ее в этот вечер была ощутимой и полновесной, рукой можно потрогать. *** Джунмен честно ждал ее возле клуба — на нем был спортивный костюм, пахло от него душем и шампунем, а волосы были еще мокрые, Джису хотелось потрогать их руками. Он вежливо улыбнулся — вежливый и красивый, а она готова была упасть и умереть на том же месте, лишь бы он сказал все сам и сделал ее счастливой. Но настолько эгоистично-глупой она не была. Просто — любила, и свое лучшее отдавала принцу в картонной короне, без права на ошибку или провал. — Я волнуюсь за премьеру, — честно сказала она. — Если я провалю ту сцену или любую другу, не смогу смотреть в глаза режиссеру и всем вам. — Ты не провалишь ее, — мягко сказал он. — Джису-ши, у тебя все получится, хотя бы потому, что ты стараешься. А любые старания будут вознаграждены. Кроме того ты действительно талантлива. И откровенно говоря, талантливее многих на этой площадке точно. Он сказал бы честнее — что Джису была единственным ярким пятном на сцене — но сдержался, чтобы не оскорбить других, даже и за спиной. В этом был весь Джунмен, он был воспитан и идеален, и никто не мог тронуть его изнутри, вывести из себя или причинить ему боль. Абсолютно правильный человек — эмоционально и физически стабилен. — Попробуем с самого начала, — предложил он. В зале для репетиций было тихо и пусто, Джису отложила сумку, собрала волосы, голоса своего она даже не слышала от волнений. Сердце ее трепетало — а он и не чувствовал — положил массивную сумку на стул, снял куртку, поправил футболку и достал роль. Любой другой бы попробовал всмотреться в глаза испуганной девочке, которая нарушила сегодня все правила коллеги по сцене сразу, но Джунмен все воспринял правильно и хорошо — Джису боится за результат, Джису работает, а он помогает Джису. Шестеренки закрутились слаженно и ровно, механизм дал свой результат. Джису проговорила первую реплику и замолчала. Подождав пару минут для вежливости, Джунмен поднял, наконец, на нее глаза и улыбнулся. — Все получится, — подбодрил он ее. — С начала начнем? — Я… — Джису опустила взгляд, закрыла глаза, но тут же открыла их, чувствуя удивительную уверенность. — Я хотела поговорить о другом, оппа. Я соврала тебе. — А… — Джунмен понимающе кивнул. — Я догадывался, но подумал, что ты сама все скажешь. Конечно, я слушаю. И я помогу, — тут же предупредил он. — Помогу всем, чем смогу. — Когда я узнала, что буду играть с тобой, я была поражена, — неловко начала она. — Я думала, что такое только в фильмах бывает, но нет. Это… Это как судьба, понимаешь? Я с детства смотрела только в твою сторону и думала всегда, что хочу стать такой, как ты. — С детства? — Джунмен улыбнулся и тут же широко открыл глаза. — А… Ты тоже помнишь меня, Джису-ши?! Какая радость, а то я все время думал, что я один настолько сентиментальный… — Не понимаю… — пробормотала девушка. — Сентиментальный? — Ну да, — кивнул он. — Ты ведь жила в моем дворе… Моя мама дружила с твоей мамой, и я отлично помню тебя и твою Онни. Правда, мы никогда не играли вместе, я все-таки старше был, но тебя я помню — сандалики и летнее платье. Мама писала мне, что ты стала актрисой, и я все хотел посмотреть тот клип, но никак время не находил. А потом, когда увидел тебя на пробах, я был ошеломлен… Ты обходишь меня по всем статьям, Джису-ши, наш городок может гордиться тобой. Что-то было не так — пошло не так — и Джису смутно собирала остатки гордости, но никак не мог взять себя в руки. Испуг ее и отчаяние охватили ее горящую голову, но она тупо не могла отвести взгляда от Джунмена, и слушала его, слушала дальше, пока сердце ее глухо билось о грудную клетку, стремясь выйти наружу. — Я хотел сказать тебе, что мы соседи, но стеснялся, — легко признался он. — Думал, вдруг ты меня не помнишь… Но раз ты помнишь, тем лучше. Я теперь полноценный оппа для тебя, — улыбнулся он. — Помогу тебе в любой ситуации. Можешь рассчитывать на меня. И если тебе нужен номер кого-то из моих ребят… — он подмигнул ей, — Я тебе с радостью его дам. Все и так восхищены твоей красотой. Когда мюзикл выйдет, ты станешь знаменитой. — Полноценный оппа… — повторила она за ним. — Так значит ты помнишь меня, да? Ту драку в школе, обещанный цветок… Помнишь все? — Конечно, — равнодушно пожал он плечами. — Ты была милой соседкой, маме нравились и ты, и твоя онни, она всегда говорила, что вы воспитанные девочки. Слушай, когда она приедет, не поужинаешь с ней? Она будет так рада… Она как раз хотела снова найти номер твоей матери, ведь они дружили раньше, это будет здорово. Он неожиданно для себя самого стал радушно и беззаботно болтать о прошлом, а Джису притихла, не в силах остановить всю эту агонию. Так значит, он помнил… Всегда помнил ее. И равнодушно здоровался, проходил мимо. Даже когда его рука задевала ее, он ничего не чувствовал — он предлагает ей номера своих друзей, он хочет стать ей оппой, позвать на ужин с матерью. Во всем его поведении сквозит забота, он добр и чист душой, но поверх этой заботы лежит равнодушие. Ему все равно, черт его дери, все равно, нет ни волнения, ни страха — ни-че-го. Джису вспомнила Ханбина и Джина — единственных мужчин в своей истории. Да даже легкомысленного Бэкхена! Они подбирали слова, говоря с ней, прятали взгляд, иногда аккуратно касались ее рукава и улыбались многозначительно. Им она нравилась, в этом не было сомнений — и не важно, что именно они чувствовали к ней, им она нравилась, для них она была женщиной. Джунмен же видит в ней ребенка — помнит ее сандалики — соседку, партнершу, просто землячку, ничего больше. Чувств к ней он не испытывает, он к ней равнодушен. Возможно однажды он тоже глупо заулыбается и встанет чуть ближе, чтобы чувствовать запах какой-нибудь женщины, но это уже будет не Джису, никогда не Джису, ни за что не Джису. И смысла говорить ему то, что она репетировала целую свою жизнь, теперь нет. Он ее не любит — к такому финалу она не была готова. Привыкшая вызывать восторг и чувства, Джису впервые столкнулась с равнодушием даже — не с ненавистью — и это оказалось ощутимо больно, неприятно, гадко даже. Джунмен болтал еще и еще, рассказывая что-то о матери, о друзьях, она вежливо слушала и поддакивала, а потом просто соврала ему, что ей стало легче, и теперь в понедельник она сыграет ту самую сцену идеально. — Ты мне очень помог, оппа, — врала она. — А то мне прямо неудобно было все это время… Но теперь легче. Намного легче. — Это моя вина, — легко признавался он. — Надо было подойти к тебе раньше. Не переживай, Джису-ши, все будет хорошо. Я все еще твой оппа с соседнего дома, и ты всегда можешь довериться мне. Он на самом деле был виноват без вины — но для Джису это уже не имело никакого отношения. Когда он скрылся в дверях общежития, она, мертвая фигурально, раз и навсегда, поняла — Бэкхен был прав. Она еще ребенок, героиня глупых песенок, наивная и тупо однобокая, как и ее разочарование. Ей никогда не стать настоящей актрисой — никогда, хотя бы потому, что она до сих пор не смогла стать женщиной. Поставив неудачный опыт на пьедестал, она до сих пор играет королеву жизненной драмы, слабая и глупая, как и все в этом мире. И больше она не была намерена молчать. Она все равно сыграет эту сцену — сыграет правильно и хорошо, сделает все, как нужно и никогда больше не навяжет себя мужчине. В темном зале для тренировок она оставила прежнюю Джису — испуганную и глупую девственницу без будущего, а по улице шла ее тень, шла решительно и быстро, чтобы не передумать. Она шла к спортивному клубу Джунмена. Там помимо него занимались и все ребята из его будущей группы. Пан Бэкхен сам предложил ей помощь в этом странном деле, значит для нее это самый лучший вариант. Он не будет трепаться, и никакого намека любви к ней у него нет. А о том, как она будет жить дальше, Джису теперь не думала. Она только что умерла — и будущего для нее теперь просто не существовало. *** — Ты? — удивился Сехун. — Разве хен не ждал тебя? — Мы уже закончили, — Джису фальшиво улыбнулась — хорошая актриса. — У вас тренировка? — Просто бесимся… — сказал он. — Ты что-то хотела? Хен сюда не возвращался, Джису-ши… Он обычно сразу спать идет. — Я не твоему хену пришла, — буркнула она. — Мне нужен Бэкхен-оппа. Хочу поговорить с ним. Позовешь? — Зачем? — Сехун встал у двери, сложив руку на руку. — Разве вы с ним друзья? Или хочешь что-то спросить про хена у него? Не лучший способ выяснить информацию, Джису-ши, Бэкхен-хен болтун тот еще… — Спасибо за совет, сама разберусь, — Джису нервничала, боясь передумать, и потому выглядела неуверенно и грубо. — Позовешь или мне самой войти? — Что случилось? — Сехун внимательно посмотрел на нее. — Ты никогда не отвечала так грубо, что случилось? Говори или я сейчас позвоню хену и спрошу у него… — Нет, — Джису топнула ногой, губы ее задрожали. — Не звони ему! Это тебя не касается, Оппа… Я просто… Я должна поговорить с Бэкхеном-оппой и все. У меня к нему дело. Не к тебе! Не к твоему хену! Вообще, что ты пристал? Не можешь позвать, так и скажи… — Бэкхен-хенним не лучшая для тебя компания, — серьезно сказал Сехун, внимательно глядя ей в глаза. — Он болтливый и резкий, к тому же ты ему нравишься, а он в отношениях не особо разборчив. Вас увидят вместе, пойдут сплетни, накануне премьеры… Ты расстроена, но он не лучший советник, я тебе точно говорю. Если хочешь что-то спросить… Спроси меня, например. Я помогу тебе, если смогу, конечно. — В этом деле ты мне помочь не сможешь, — устало выдавила она. — А он может… Он сам предложил помощь, я хочу ею воспользоваться. Но, наверное, ты прав. Я пойду домой, я устала и переволновалась. Сехун откинулся назад, глядя на смеющегося Бэкхена за стеклянной дверью. Он вспомнил нервный надменный его рассказ о Джису, о их споре в клубе, вспомнил что Джунмен только что разговаривал с ней о чем-то, еще раз посмотрел на ее бледное лицо, и паззлы легли на одну картинку, составив полный комплект. Он что-то понял — и впервые в жизни ему стало жаль не самого себя, а полную разочарования и боли Джису. Нет, конечно, он не станет звать ей Бэкхена… Нет, разумеется, звонить и спрашивать у хена что случилось, он тоже не будет… — Я возьму куртку, — сказал он. — Отвезу тебя туда, куда скажешь. А потом выслушаю… Можешь рассказать мне все, что хочешь. Я не такой вежливый, как хен, и не такой доброжелательный, как Бэкхен-хенним, но выслушать тебя я смогу. И помочь попробую. — Спасибо, — пробормотала Джису, вцепившись от страха и боли в его рукав, лицо ее скривилось, но глаза были болезненно сухими. — Спасибо тебе. *** Машина стояла на набережной до двух часов ночи — Джису и Сехун сидели на передних сиденьях, пили сладкий кофе из автомата и говорили, говорили, говорили… Так она могла говорить только с Дженни — подругой, выросшей на ее пути, расцветшей, на которую Джису в глубине души мечтала быть похожей. Сехун ей другом не был, но интуитивно она почувствовала его заботу, отсутствие какого-либо намека или скрытого интереса. Он был молчалив, но слушал внимательно — и она рассказала ему. … Про детство, про первую влюбленность, умолчав только о том, что чувства живы, про Сокджина и Шугу, которого никак не могла забыть, про разочарование, про Дженни, про попытку стать лучше и глупую сцену на сеновале, которая не выходила у нее, про Ханбина и слухи о нем, про Айрин… Про то, что она, Джису, никак не может повзрослеть и стать лучше, что ее цветение остановлено, и она боится сгинуть, сгнить бутоном, боится подвести всех и саму себя, боится, что потратила слишком много времени, охотясь за призраком прошлого. Про Джунмена и про его равнодушие она тоже сказала — и Сехун все понял правильно. Он очень внимательно смотрел за ними, помнил он и Айрин, но с Джису все было иначе. Она была еще слишком неопытна, чтобы уметь скрывать свои чувства — и разочарована заранее она была. Ее падение было вызвано ее же порывом, но юным девушкам такое приходится переживать не один раз, и даже не два. Был бы он красноречив, как тот же Бэкхен, он бы все рассказал ей и объяснил, а она, жадная до нравоучений, поняла бы все верно. Но Сехун видел только одну опасность — она в отчаянье, она в поисках, и кто-то умный и хитрый может воспользоваться ею. Он вспомнил, как сильно она переживала после злых и несправедливых слов Бэкхена, видел, как больно ей от тупого равнодушия Джунмена — и все решил за себя сам. Джису нравилась ему — как человеку может нравиться человек, отпусти он ее сейчас, и завтра он сам себе не простит ее падение. А если вдруг он сделает вид, что ничего не происходит — будут ли небеса благосклонны к нему самому за такую черствость?.. — Не говори об этом с Бэкхеном, — глухо сказал он. — Хенним этого только и ждет. Он воспользуется тобой и отбросит тебя назад. Не лучший для тебя вариант. Все будут показывать на тебя пальцем, а он всем на свете расскажет, что разбил тебе сердце. — Но я должна… — пробормотала Джису, положив голову на спинку кресла. — Если я не сделаю ничего, я так и останусь розовым облаком, ничего личного и лишнего. Роста не будет, оппа, ничего не будет. Я не смогу идти дальше… Джин и Ханбин мне не помогут, я и так испортила им жизнь, они воспримут это неверно, а я не хочу больше причинять никому боль. — Если для тебя это так важно, я тебе помогу, — выдавил он из себя. — Я не Бэкхен, трепаться не стану. И я не твой бывший парень и не твой поклонник, отношения мне тоже не нужны. Я просто буду рядом, когда тебе это будет нужно, и подставлю плечо, если ты попросишь. Я согрею тебя, а ты согреешься и… Будешь играть правильно? Он сказал все это неуверенно и просто, сразу же ожидая ее смеха и обиды. Но, когда время прошло, а Джису все еще молчала, он поднял глаза на нее и увидел то, чего не ожидал — Джису вытирала густые слезы, стекавшие по лицу, осторожная улыбка расцвела на ее лице и не погасла. — Спасибо тебе, — пробормотала она. — Я согласна. Пусть это будешь ты. Никаких чувств и никаких подозрений, так же? Спасибо, спасибо тебе. Сехуну следовало остановиться в этот самый момент — но много лет спустя он точно знал, что не простил бы себе, если бы отказался от нее в темной своей машине, глубокой ночью. Сехун и Джису уехали оттуда вместе — и оба точно знали, что хотят этого.