Травы цветут

Это должен был быть самый особенный день в ее жизни — если бы она на самом деле была принцессой. Она часто думала об этом и представляла себе все так, как и должно было быть — никак иначе. Никакой оригинальности, тут она не к месту, все чинно и правильно, чтобы не было разочарования или страха, один раз — и навсегда, сокровенная дверь откроется, и она покинет свой детский розовый мир, чтобы больше не вернуться. Это должен был быть ее собственный дом — новенький, с иголочки, построенный для нее и ее новой семьи, должна была быть ее спальня, розовая с белым или светло-фиолетовая с бежевым, ее собственная кровать, огромная, на двоих. Простыни должны быть шелковыми, подушки с крошечными завязками, на которых неудобно было бы спать в обычные дни, многослойные одеяла, набитые пухом. Ее должны были принести на руках — на ногах были бы неудобные красивые свадебные туфли, а в платье с корсетом сложно было бы пройти по изящным переходам дома. Фату с нее сняли бы еще в гостиной, а в спальне нашлось бы время для платья и туфель. Они бы смеялись над неудобными завязками, и чулками в мелкий блестящий камушек, а в ее волосах до сих пор бы сияли шпильки. Все было бы правильно и хорошо — как описано в книгах для взрослых — сначала ей было бы страшно, потом уютно и тепло, немного больно, но хорошо, и она никогда бы не жалела о том, что все случилось именно так и именно тут. А потом, когда бы все кончилось, они бы валялись бы на шелковых подушках, ели бы фрукты прямо руками с блюда, пили бы холодное шампанское и болтали бы обо всем на свете. И завтра началась бы их семейная жизнь. Ее и ее принца. Полная радостей, редких ссор, теплых бесед, огромного счастья, множества встреч, счастливых дней с общими детьми, а после и внуками, полная всего того, чем могла бы гордиться настоящая принцесса соломенного королевства в розовых лентах и цветах. Так она все себе представляла — и теперь ее иллюзии должны были закончиться. … Сехун долго думал, но не нашел ничего лучше своей собственной квартиры, которую ему снимали его обеспеченные родители, а она не стала спорить. В темном паркинге он аккуратно провел ее в лифт, где не было камер, оттуда провел наверх, и не говорил ни слова, больше молчал и прятал ее за своей широкой спиной, на всякий случай. Пятый этаж, по коридору, застеленному темным ковролином, он провел ее в свою квартиру, руки его не дрожали, а небеса не разверзлись и не поглотили их за то, что они решили совершить святотатство. Джису прошла за ним, и лишь, когда дверь закрылась, поняла, какую страшную глупость она совершила, когда решилась на все это — но не решилась идти назад. Она теперь не боялась ничего — дважды мертвая и воскрешенная однажды — красивая молодая старуха, ее мечтам пришел конец, а на место самой большой и светлой ее иллюзии пришло четкое и темное понимание одной-единственной истины. Она не была принцессой, и Джунмен не был ее принцем, они посторонние друг другу люди, и больше нет смысла идти за ним вслед, простирая к нему руки и мысли. Джунмен остался там позади, он прошел мимо, иные цели повели его вперед, и он больше никогда не станет путеводной звездой, не потому что разочаровал ее — потому что никогда и ничего не обещал ей, женщине, девочке, недопринцессе. Теперь она пойдет за Сехуном, чтобы стать женщиной и научиться играть по-настоящему, и никогда уже не пожалеет об этом, даже если он обманет и предаст ее, он все равно останется особенным в ее истории — и отсутствие чувств к нему, пустая история их взаимоотношений казалась ей худшим бесчестьем и самой важной отныне вещью в жизни. Джису шла за ним спокойно и равнодушно, как на каторгу или на виселицу, и чувствовала себя уверенной, как никогда — теперь она сможет сыграть любой отрывок в пьесе, любую пьесу, любую жизненную драму, любую историю вообще. Гениальная актриса в ней собиралась заменить женщину, и страха она теперь не чувствовала. *** Ничего вообще больше не было. Только квартира Сехуна в дорогом спальном районе, он, немного испуганный и слегка неуверенный, и она, которая машинально отмечала глупые моменты и кусочки — серые стены, изящные новые стаканы на кухне-студии, пианино, покрытое слоем тонкое пыли, разложенные всюду роли для репетиций, свое собственное отражение в матовом зеркале. Сехун закрыл дверь на ключ, опустил модные жалюзи, включил лампу. Подумал — и включил чайник на кухонке, в шкафу нашелся растворимый кофе и чай в пакетиках. Достал бутылку соджу, но убрал — Джису девушка, такое им не нравится, нашел вино, которое ждало своего времени еще с Рождества, открыл. Она сидела на низком диване, осматривалась, сумку бросила на пол, телефон убрала туда же. Только теперь он заметил, какая же она все-таки была красивая — стройная и тонкая, как кипарис, с изящными бедрами, к которым хотелось прижаться щекой. На бледном лице появилась улыбка, когда она увидела забытое фото — Сехун в нелепой шапке играл с собакой дома у родителей. Но улыбка погасла, и он отчаянно пожелал вернуть время назад, чтобы она осталась дома сегодня, и не встретилась с его хеном никогда в своей истории. Он сам дал ей бокал, сел напротив, пододвинув кресло, подыскивал слова, строил мосты, делал все, что мог, чтобы стать к ней ближе — чтобы стать от нее несоизмеримо дальше, чтобы кончилась эта иллюзия, чтобы исчезли эти барьеры, чтобы она снова стала красивой незнакомкой на кастинге, и не было всего этого, не было. — Ты еще можешь уйти, — сказал он. — Я все пойму, никто не узнает… Останусь другом, как раньше, Джису-я, и… — Зачем? — спросила она, пожав плечами. — Если уйду отсюда, мне придется найти Бэкхена-оппу. Или позвонить Джину. Я не хочу ни того, ни другого, если честно. Или… Ты передумал? Она смотрела вопросительно и аккуратно, и Сехуну стало неудобно. Чертова дурочка, зачем ты пришла сюда ко мне и просишь меня стать твоим первым мужчиной, если, черт тебя дери, ты сама знаешь, что им не должен был быть я?! Почему не оскорбишься и не сбежишь отсюда? Почему не заплачешь, ты же девчонка, черт тебя дери! Откуда этот холод и эта уверенность, откуда вся эта пустота? Почему ты так разочарована в жизни, тебе всего лишь девятнадцать! Ты не должна так смотреть на меня, ты должна верить в хорошее, ты все еще ребенок в розовых шнурках, так оставайся же им… И Сехун сам опускал глаза, смущаясь, потому что не знал, что сказать Джису, и потому что отчаянно и твердо желал помочь ей, но не знал, как именно, вернее знал. Знал, черт ее дери! — Я не передумал, — сказал он, сердясь на нее. — Я не хочу, чтобы ты жалела о чем-то… — А я не пожалею, — пожала она плечами. — Я оставила все там, Оппа. Больше я к этому не вернусь. Где у тебя ванная комната? Я хочу умыться, ты не против? Подождешь меня в спальне? Она сняла с ног белые носочки, словно бывала в этой квартире миллионы раз. Расстегнула часы и положила их с цепочкой на столик. Белая ее футболка в темноте комнаты казалась полной луной, она кивнула ему, поставив бокал, даже не прикоснувшись к нему, и вышла в ванную — звук закрывающейся двери показался Сехуну смехом. Он быстро залпом выпил горькое дорогое вино, выдохнул и едва не захлебнулся от сдавленных рыданий. Ему было страшно и хорошо — словно он только что нашел дорогу в ад, но не мог справиться с любопытством, чтобы не заглянуть туда. *** В спальне было тихо — Сехун порадовался, что окна смотрят во двор, где нет ничего, кроме бетонных стен и узорного забора, отделявшего его дом от других. Шторы он опустил, но свет включать не стал — не хотел ее смущать. Хотел раздеться, но не решился — вдруг все-таки передумает… Сел на серое модное постельное белье и стал ждать. А чего ждал, не знал сам. Может ждал звука закрываемой входной двери или того, что хен очнется и придет сюда прервать это безумие. Долго ждал, а может пару минут, сам запутался. Джису вышла из ванной, распустив волосы, вошла в спальню и огляделась. — Неуютно, — честно сказала она. — Зато спится, наверное, хорошо. Едва он услышал ее голос, как страх и наваждение покинули его, он встал и подошел к ней вплотную — вспомнил, что он старше и умнее, а еще — что он мужчина, и в истории Джису хотя бы кто-то должен был вести себя как мужчина. Пусть это будет О Сехун, пусть. Она была ниже на голову, но не испугалась. Даже восхитилась немного, пытаясь встать на носочки. Он обнял ее — само собой получилось, и вдруг очнулся — какая она тоненькая, сожми талию посильнее, и дух вон… Джису подняла руку, но не для пощечины, обняла за шею, вглядываясь в глаза… Иллюзия близости, вот ее бледное красивое лицо, вот ее тонкая шея, в которую он зарылся лицом. И больше не смог отпустить, не смог — понял, словно очнулся ото сна — он хотел ее, хотел с самого первого дня их встречи, желал и жаждал, но самому себе боялся признаться. Может, потому что знал, что она любит другого, может, потому что считал, что она слишком хороша для него. Но вот она рядом, обнимает его, позволяет ему обнять себя, тонкая и горячая, как пламя, заключенное в лед. И Сехун не выдержал… Он все-таки на самом деле был мужчиной, и им же оставался. Он ее раздел — аккуратно, но она не помогала ему. Футболка, джинсы, ремень, светлое изящное белье, как на отличнице. Тело у Джису было бледное и тонкое, линия живота терялась в родинках, так красиво… Ложбинка между грудями пахла особенно приятно, она как и все девочки капнула туда духами, и он вдыхал ее запах с наслаждением. Лишь однажды оторвался, испуганно и оторопело, вглядываясь в ее лицо — вдруг ей неприятно, но удивился и застыл — Джису закрыла глаза, раскинув руки и ждала, ждала, черт дери, ждала его. И он уже не мог ее подвести, не мог от нее оторваться. Такая красивая… Такая невинная… Девушки бывают такими лишь однажды — и горе тому, кто отказался от них — и счастье тому, к кому они пришли сами, счастье, горькое, как горный мед, как первый цвет лесных цветов, одинокое такое болезненное счастье — не отказаться от него, не оттолкнуть — красивая, красивая, красивая Джису, цветет и гаснет прямо на глазах, только успевай подставить руки, запястья, губы, сердце… Грудки как два бутона поместились ровно в ладони, крепкие и теплые. Он нагнулся, чтобы вдохнуть запах, но не удержался, губами скользнул по ним, нашел крошечный комочек соска и впился в него губами, сорвав с нее стон — она испугалась, но не оттолкнула. Одна грудь, другая, пальцы его — несоизмеримо огромные по сравнению с ее тельцем — и двумя руками он обхватил ее живот, почти полностью обхватил за талию, исследуя ее руками, взглядом, губами, языком — пробуя на вкус. Завелся так, как заводился только в юности, когда гормоны играли в крови, почти спустил сразу же, увидев ее нагой, так сильно возжелал ее. Но сдержался, переводя дух, горячо и спокойно, а потом просто стянул с нее трусики, разводя ей бедра, устраиваясь между ними поудобнее, выдыхая в нее — и лица ее он уже не видел, просто чувствовал ее и брал себе, как и положено мужчине в отношениях с женщиной, как богу положено было. Своя одежда казалась темной и огромной, собственное тело пугало масштабами. Член подергивался в ладони, с головки тянулась мутная капля, кожу саднило. Сехун должен был найти презерватив, но знал, что уже не сдержится — черт с ним — ее первый раз должен произойти прямо тут и сейчас, никто уже не удержит его. Бедная дурочка, принцесса Джису, дрожала не то от страха, не то от нетерпения — и он даже был готов остановиться, но вот ее изящные тонкие руки протянулись к нему, и она складывала губы для поцелуя, красивая, такая красивая — как чертов хен не заметил ее?! Машинально отвечая на поцелуй, он навалился на нее, почти вжимая ее в постель, не оставляя ей ни шанса на побег — и четко ощущал, он сейчас на своем месте, он ни разу не ошибся, он все делает правильно. Осторожно рукой развел ее бедра, помог себе податься вперед, надавил на хрупкое ее тело — и замер, последний раз глядя на вчерашнего ребенка, собирающегося покончить с драгоценным детством. Джису смотрела на него прямо и просто, широко открыв глаза, словно и не боялась его. Такая красивая — Сехун никогда не видел женщин красивее Джису, никогда не чувствовал женщин изящнее нее. Она словно с небес сошла к нему, и он был готов умереть потом, когда он овладеет ею, если богу и ей будет угодно. Чертов хен должен был быть на его месте или сам дьявол — но она выбрала его, Сехуна, сама позвала его, и он едва ощутимо простонал, подаваясь вперед, натыкаясь на легкую преграду, не отдаст, не отдаст никому, даже если она попросит сама, даже если хен осыплет его проклятьями, даже если Бэкхен ворвется в его квартиру, даже если Сокджин будет умолять его. — Не бойся, — прошептала она ему, мокрыми руками водя по его лицу. — Теперь уже не бойся… — Джису-я, — пробормотал он, не находя правильных слов, и потерялся. Подался вперед, срывая с ее губ крик, горячо и твердо, входя в нее сразу до упора, легко убирая ее инстинктивно качнувшиеся вперед руки, целуя машинально каждый сантиметр ее тела, который находил — и тут же откинувшись назад. На секунду — не больше — чтобы тут же вернуться, ворваться в ее горячий мокрый мир, оставляя свои следы, свои собственные, ничьи больше, настоящие и живые — и лишь тогда понял, осознал, почувствовал — Джису не вырывается больше, не стонет и не кричит. Она улыбается и прижимает его голову к своей груди, убаюкивая его. — Хорошо, — бормотала она. — Так хорошо, спасибо, спасибо тебе… — Спасибо, — повторял он за ней. — Спасибо. *** Вместо белоснежного шелка — серый муслин, вместо нового дома — съемная квартира в дорогом районе. Временно и не навсегда. И свадебного платья не было. Ничего не было, иллюзии кончились, мир не растворился, ад не поглотил ее. Так иногда бывает — без шелка и подушек, без будущего и прошлого. Она пришла и отдалась ему, он взял ее и не прогнал. Теперь они смотрят друг на друга, целая вечность между ними и целый мир связывает их. Ее первый мир. Его очередной и постоянный. Джису лежала с голой грудью и смотрела в потолок, постепенно привыкая к своей боли. Ей было просто и хорошо, словно мир открылся для нее заново. Под ней лежал север, а призрачный юг открывался у изголовья. За пару часов она узнала больше чем за девятнадцать лет жизни, так оно бывает. Мужчины — те же дети, любят твою грудь, желают подчинить тебя, но в сущности никакого зла в себе не несут, никто из них. Джису простила и Джина с его злыми намерениями в прошлом, и Бэкхена с его похотливыми взглядами, и испугавшегося Ханбина, и всех-всех. Она словно и не выходила сегодня из дома счастливая и мечтательная — она просто перестала быть собой и родилась заново. И виновен в этом был Сехун. А он болтал без умолку — счастливый и довольный, рассказывал о своем детстве, о новом сценарии, о грядущем дебюте… Четыре оргазма за два часа — и Джису не плачет, не просит отвезти ее домой, лежит рядом и слушает, улыбаясь, разве этого мало для счастья? Сехуну только руку протянуть — она рядом, маленькая и красивая, и она досталась ему. Она сама его выбрала, и мотивы уже не важны, главное — она не жалеет, и он счастлив, счастлив донельзя, он больше никогда ее не отпустит, никогда и ни за что, найдет способ удержать, обманет или заставит — какая разница — главное сохранить ее красивое теплое сердце, защитить от целого мира и… — Не говори ему, что я верила в него… — тихо попросила она. — Я не хочу быть обузой, пусть даже и в таком смысле. Он не заслужил такого предательства. — Не буду, — согласился он. — Но разве ты не должна закончить эту историю, чтобы пойти дальше? Станет тебе легче, если ты промолчишь? — Уже стало, — кивнула Джису, поднимаясь на локтях. — Я больше никогда не нарушу его покой… Я так решила. Буду играть как раньше — и так, как никогда, тоже… И не отступлю, Оппа, больше не отступлю. Поможешь мне в этом? Он с надеждой посмотрел ей в глаза, подбирая слова — как бы бережно предложить ей встречаться, чтобы не ранить ее или оскорбить, но замолчал, осекся, застыл… Джису не видела его чувств, не замечала даже, смотрела сквозь него, благодарная ему за все и неблагодарная вовсе, сердце ее осталось закрытым для Сехуна, словно и не отдала она ему свою невинность — так, оболочку, не больше. Он не мог положить у ног ее свое признание — она бы все равно не заметила его. Пока их связывала только эта постель, и если он ошибется, все кончится, даже не начавшись. Но Сехун теперь не мог отказаться от Джису, не сумел бы просто, чертовски точно понимал он отчаянного Сокджина или тех других парней, идущих по ее следу — она связала ему руки и сердце, сама не зная того, и он не желал избавляться от этого наваждения, он болел им. — Я помогу тебе, — серьезно сказал он. — Буду другом как раньше. Обещаю… Приходи сюда всегда, когда тебе будет плохо, и я помогу тебе. Попроси у меня то, что тебе нужно, и я дам тебе это. Все дам. Он мечтал сказать, что он прячет в этом слове «Все», но не сумел найти правильных слов — а Джису и не разбиралась вовсе. С минуту-другую она размышляла о том, как ей смотреть в глаза Джунмену на грядущих репетициях, а потом махнула на это рукой — какая разница… Он ведь даже и не отказал ей ни в чем. Он просто не понял ее, оставил вне объяснений, забыл на перевале, прошел мимо. Значит ли это, что она должна нести ему свое чувство? Нет?.. Джису махнула рукой и протянул обе руки Сехуну — она приняла иное решение. — Иди ко мне, — попросила она. — В этот раз не должно быть так больно, мне кажется…