Травы цветут

Джису впервые заночевала у Сехуна за пару дней до премьеры мюзикла, когда афиши и газеты пестрели ее красивыми фотографиями. Раньше она приходила ненадолго, чтобы потом быстро раствориться в темноте и уйти — но внезапно в тот вечер осталась на всю ночь. И долго говорила Сехуну — делилась — а тот в темноте спальни лежал с улыбкой на губах и наслаждался моментом. Он чувствовал, что это счастье не продлится долго. — Я так люблю играть, — отчаянно и горячо рассказывала она. — Я мечтаю сыграть множество ролей самых разных… Великих и не очень… Понимаешь? Понимаешь меня? И я хочу спеть… Спеть что-нибудь, что подойдет мне, спеть один и много раз. Раньше это было мне в тягость, но теперь нет. Я хочу — я желаю быть ближе к совершенству, сыграть так, как в последний раз, чтобы люди смотрели, чтобы чувствовали… Господи, наверное, глупо звучит, да? — Нет, — честно говорил он. — Нет. Так и продолжалось до самого утра — она говорила, говорила много и бессвязно, а потом он словно очнулся от ее слов, руки тянулись к ее телу, он запускал пальцы в ее длинные волосы, губами изучал ее заново — и всякий раз входя в нее, застывал на мгновение-другое, чтобы ощутить себя как дома, как у мамы на коленях, как у бога за пазухой. Это было то самое, как мечтал Сехун прожить всю свою жизнь — бесстыдно и хорошо. — Останься со мной, — попросил он утром. — Не ходи сегодня никуда. Хотя бы один день. Я приготовлю обед… Посмотрим фильм… Я выслушаю все, что ты захочешь сказать. — Но я не могу… — ласково говорила она. — Я и так взяла у тебя все, что ты дал мне. Я счастлива и уверенна в себе, и ты тому виной. Спасибо, Хуни, спасибо тебе. И ушла, плотно прикрыв дверь, поправив футболку и шорты, спрятав лицо в очках и под широким козырьком. Ушла, потому что не представляла даже в голове варианта остаться и побыть с ним не в постели, а просто напротив него. Такова ирония жизни — страдавшая от непризнанных чувств Джису сама не признала чужие чувства, расценив их как нечто другое, оставив на произвол судьбы, отвернувшись от них без повода и сожалений. Так она и поступила. Сехуну от нее оставался только запах на простынях и в спешке забытая заколка. И осознание одного неоспоримого факта — если бы в тот вечер ей не встретился первым он, она позвала бы Бэкхена — и история эта принадлежала бы уже ему. А перед самой премьерой Сандара принесла ей новости, касающиеся ее истории, просто и безо всяких церемоний. Как только отгремит мюзикл, Джису соберет вещи и поедет на теплый южный остров на целый месяц. Ее пригласили на съемки молодежной драмы, и она согласилась — главная женская роль ее, в мужской роли — Ким Джину. Съемки спонсировали акционеры, которых нашел Сын Хен. Вся его группа поедет вместе с ними — и саундтрек запишут тоже они. Конечно же о том, как сильно уговаривал Сын Хена сам Мино, ни Дара, ни Джису не знали, им, впрочем, и не следовало знать. Джису обрадовалась, а стоящий рядом Сехун побледнел, но вида не подал. Ему предстояло расстаться с ней — и он не знал уже, как именно переживет этот одинокий летний месяц. *** Сокджин репетировал быстро и без усилий, природный талант все покрывал, а то, что сложно было скрыть, исправляла его идеальная внешность — режиссер был доволен — а Сокджин, кланяясь низко, исчезал сразу же, чтобы отправиться искать Айрин в Сеуле. И не находил ее никогда. Ему казалось — это странно и только снится еще. Не могла она просто взять и раствориться, исчезнуть, словно его не существует в этом мире. Пройти мимо и бросить его, оставив на задворках памяти. Так просто не может быть — у Айрин, в отличие от всех женщин мира, сердце огромное, любви в нем хватит всем. В Айрин он верил, в ее письмо тоже, и все-таки думал, что знает наверняка — сейчас дверь откроется, она войдет, бросит сумку на пол, откроет ему и себе по баночке пива… И останется с ним. Но этого не случилось. Сокджин привык к Айрин за последние два года — кожей прирос. Не заметил, как она стала его солнцем, а он вокруг нее крутился на своей орбите, играя обычными своими кольцами — Джису, актерство, алкоголь, друзья, музыка, мюзиклы, Джису… Но как только солнце его погасло, он поймал себя на мысли, что свет ее не был отраженным — ее собственным и был. И вот Айрин нет, а Сокджин — есть, и приходится просыпаться в пустой квартире, есть одному, говорить самому с собой… Раньше он верил — он с ней из одиночества, ведь ее бросили и его. Они спали вместе, ели вместе, иногда болтали о будущем, а когда случалось горе, он нес его к ней, а она помогала ему. У Сокджина сестер не было, только равнодушный взрослый брат, и ему казалось — Айрин ему послана в качестве компенсации, спасение от одиночества, его выигрышный билет. Пока Айрин на его стороне, он ничего не боялся — сыграет правильно, выспится, выздоровеет, найдет работу, станет увереннее… А Айрин, улыбаясь ему и погладив его по лбу, взяла и ушла из его жизни, чтобы больше не вернуться — разве так бывает?.. Он и искал ее по ночному Сеулу, ходил в любимые ее кафе, иногда подходил к ее университету, блуждал по знакомым им обоим местам. Ждал тоже — одумается и вернется. И все четче и четче понимал — никуда он без Айрин, никак и не хочется ему. Это не было чувством, которое он прописал на Джису. Не влюбленность. Это была чистой воды зависимость от человека, желание насладиться им полностью, кожей припасть, запахом ее пропахнуть. Разве можно взять и отказаться от того, кто хочет прожить с тобой жизнь и умереть с тобой же? Разве можно бросить его после всего того, что было? Разве она не испытывает то же самое к нему?.. — Айрин, — звал он ее по ночам в квартире. — Нуна… — бормотал он иногда, просыпаясь от шорохов или сигналов на улице. — Бэчу, — душой и сердцем водил он по голосовым своим связкам. — Вернись, а… А она все не шла домой и не шла. Пока, наконец, он сам ее не нашел… Он возвращался с очередной съемки — премьера уже послезавтра. По одну руку шла его менеджер Ли, рослая рыхлая женщина с умными глазами, как у преданной собаки. Джин напоминал ей ее уехавшего в Пусан по работе сына, и она любила его материнской грубоватой любовью. По другую руку шел один из стажеров, который постоянно околачивался рядом — дескать, опыта набирается, хотя Сокджину ясно было, что парень гей и надежду не теряет. Они подошли к машине, когда вдруг стажер не вскрикнул громко и счастливо, ткнув пальцем на электронное табло. — Я обязательно стану фанатом, — сказал он. — Красивые девушки. Джин глаза поднял и обомлел — как в землю врос. На экране в красивом тизере плясали и жеманничали девушки — всего пять. Высокая красотка с дерзким взглядом, стройная узкоглазая танцорша, светленькая невзрачная девчонка с глубоким голосом, смешливая макне — а впереди их всех удивительной красоты девушка с холодноватым лицом, почти как совершенство. И даже имя не надо говорить — она от своего не отказалась. — Красный бархат, — прочел стажер. — Та красотка их лидер. Айрин зовут. Джин смотрел долго, молчал, не отводя глаз. Айрин держалась со своими коллегами так же, как и с ним. Сдержанно, но тепло, и не скажешь вовсе, что она может встать и пройти мимо. Холодно так — дождь заморосил, его спутники стали торопиться, а он все стоял и смотрел, ничего не чувствуя. Так выглядела мечта Айрин, в которой ему места не оказалось — так выглядел ее идеал. Она дебютирует, пойдет так далеко, куда никто не сможет проникнуть. Там и останется наверное. Оттуда и не вернется. В пустой своей квартире он тщетно вспоминал, кому мог бы позвонить, чтобы передать свое горе и поделиться им. Имена не шли на память, кроме одного — но именно Джису Джин сегодня видеть не хотел и не пытался даже. Снова и снова теребил он свою память, пока не набрал наконец заветные цифры. — Если это глупость какая, я тебе задницу надеру, — сказал ему сонный Намджун в трубку. — Я умереть хочу, — пробормотал невнятно Джин, прежде чем бросить телефон. — Приезжай, а… Ту ночь они провели в тесной машине Намджуна, попивая холодное пиво, комкая и расправляя снова ее прощальное письмо, пока неоновая Айрин улыбалась им с рекламного щита. *** У Дженни было два заветных билета на премьеру мюзикла — об этом знали все на потоке. И все хотели — разумеется — чтобы она позвала кого-то из них, даже те, кто с Дженни враждовал и претендовать на билет не мог никак. Но для Чеен или Соен правила не были прописаны. Они пытались разговорить наглую Дженни Ким, а та счастливо обдала их обоих холодом. Не настолько она дура, чтобы тратить драгоценный билет, подаренный Онни на этих невнятных. — Я тебя позову, — сказала она Чимину. — Пойдешь? — Спрашиваешь еще… — восхищенно кивал тот. — Я обожаю Ким Джису, я фанат. Добудешь мне автограф? Дженни была готова ему весь мир пообещать в ответ на его дружбу, жаль он не просил. Они сидели прямо за сценой, передний ряд — Джису постаралась — смотрели на сцену, полную цветов, и говорили обо всем своем. Чимин благодарил Дженни, Дженни радовалась, что позвала именно его. Невысокий и неидеальный во всем — кроме танцев — простой и отстраненный… Кажется, смеется со всеми — только не над тем, над чем все смеются. Иногда молчит, думает о своем, но чаще делает какие-то теплые и милые вещи, которые ей дороги. Кофе приносит, конспекты дает свои, помогает ей танцевать в паре — иначе пришлось бы просить кого-то из временных врагов, а Дженни так не хочется. Он словно Джису, если бы та была парнем — и словно Квон Джиен, если бы он был моложе. И все-таки он и отличается от них двоих полностью, и Дженни это сразу почувствовала. Не такой испорченный и одинокий как Чонгук, не такой уверенный и нелюбимый как Намджун. Он дорог ей — дороже всех них, как член семьи, как первый друг. С Чимином ей хорошо, ни с кем еще — и сидит он рядом, не забыв отодвинуть колени, чтобы никому не мешать, разве не прелесть?.. — У меня вчера Чанель спросил, — небрежно бросил он Дженни во время антракта, — Насчет тебя… — Правда? — пожала плечами девушка. — Сплетничает? — Говорит, что кто-то хочет за тобой приударить… — сказал он. — И попросил узнать его, не буду ли я против. Раз я хожу рядом с тобой, стало быть я… — Что — ты? — спросила Дженни, поглядывая на него. Сердце ее трепетало, а слова на языке вертелись все те же. Она смотрела на Чимина, надеясь, что увидит в нем Квон Джиена, но не видела по-прежнему — и пугалась своей возросшей симпатии, не оскорбит ли она никого этим, не заденет ли чувства Джиена?.. — Я сказал, что я против, — Чимин подал ей баночку с колой. — Потому что сам за тобой ухаживаю. Как тебе ответ? Здорово я позлил его? Сплетни возрастут, но людей не изменишь, так же? Хорошим уроком будет для всех. Дженни слушала его, кивала, а глаза по-прежнему отмечали все те различия, которые мешали Чимину стать Квон Джиеном. Вот оно, то самое, что она почувствовала, но не знала, как назвать словами. Поверхностность… Вот что мешает ей увидеть в нем свой идеал. Простота Чимина на ладони — его лучшее, драгоценное — и это же ставит между ними преграды, делит их напополам и навсегда. Он никогда не прочтет в ее глазах одиночество. И с ним она никогда не будет заниматься любовью под сонеты. Квон Джиен для нее богом был, жизнью был, той самой, которую она собиралась прожить. Пак Чимин же надежный как гора или небо — но бога там нет, богом ему уже не быть. И Дженни сломалась, когда поняла это… — Ты аккуратнее будь, — сказала она. — Если сплетни пойдут, ты тоже пострадаешь. Как Чонгук в свое время… Не откровенничай с Чанелем, он всему курсу разнесет. — А мне разницы нет, — равнодушно сказал Чимин. — Может, я и не соврал? Может я и, правда, этого хочу, Дженни-я. Скажешь — не имею права?.. Антракт закончился, музыка заиграла — и Джису снова кружилась на сцене в вальсе, а Дженни не могла глаз отвести от поверхностного Чимина под блеск софитов и ярких огней. Она вдруг почувствовала себя вдохновленной заново, заинтересованной и разочарованной одновременно и — самой счастливой на земле сейчас. Самой живой. Пак Чимин, конечно, никогда бы не стал для нее Квон Джиеном. Но впервые и навечно Дженни подумала, что на самом деле и не хотела бы этого в этой жизни. Ей хватало острот и одиночества, улыбки его и уверенности, и слов, что все, что он пережил, это его собственное, тоже теперь хватало. Она полна была им — и позволяла ему дальше менять и портить ее мир, безо всяких последствий. *** Джису зашла в университетскую студию накануне перед премьерой — билеты подарить старым коллегам. Теперь тут многое изменилось — мебель поменяли, сменили аппаратуру, новые плакаты новых групп висят по стенам. Одно название резануло взгляд, стоило ему упасть на него. Джису ахнула, слегка нагнувшись, но виду не подала, из уважения и вежливости. — Айкон? — спросила ее Дара. — Это не те ребятки, которые… — Они, они, — шепнула Джису. — Значит, альбом записан. — Они его уже издали, — сказал звукорежиссер, прижимая заветный билет на премьеру к груди. — Но формат другой выбрали. Нашли спонсора. — Здорово, да? — уточнила Джису. — Это ведь хорошо, да? — Не так-то уж… — Дара задумалась. — В нашей среде спонсорами обычно крутят девушки, и это более приемлемо. Но когда парни готовы на все ради толики удовольствия… — Ханбин-а не такой, — горячо сказала Джису. — Он любит музыку… Он готов ее писать сутки напролет. Ему и без спонсоров на роду написано было стать известным. Замечательный он. Она готова была еще много слов сказать, вот только осеклась. Повзрослевший осунувшийся Ханбин сам вошел в кабинет, низко поклонившись — и привычно сделал вид, что не узнал Джису. — Я куртку забыл, — пояснил он звукорежиссеру. — Теперь пойду. Завтра прогон генеральный. — Ханбин-а, а ты не помнишь Ким Джису-ним? — спросил тот. — Она принесла нам всем билеты на премьеру мюзикла. Того самого, о котором все пишут сейчас. Здорово, правда? — Здорово, — машинально протянул он, поклонившись ей. — Спасибо. Это честь для нас. — Не особо он тебя помнит, да? — удивилась Дара. — Или притворяется хорошо. Эй, куда ты, Джису-я, эй? Джису ее уже не слышала — выбежала за Ханбином на улицу. Удивленная остановилась — и остановился он. Обернулся — шел дождь, как тогда, когда он оставил ее одной. Но злости оба не чувствовали, скорее удивились. Он кивнул ей, она поклонилась. — Я рад, что у тебя все хорошо, — сказал он искренне. — Прости, что не смогу прийти завтра. Мы собираемся дебютировать, времени мало остается. — Конечно, — кивнула Джису, не зная, что сказать ему. — Поддерживаю вас. Прости, что беспокою. Удачи вам. Бобби… Ребятам… — Я передам, — вежливо сказал он. Машина, которая ждала его поодаль, дернулась громким звуком — из открытого окна вытянулась изящная женская рука, и Ханбин всем телом метнулся к ней, торопливо прощаясь с Джису, а она вспомнила о тех слухах, что слышала в агентстве. Об удивительно талантливой и богатой певице Ли Хай, которая однажды увидела репетицию группы Ханбина и предложила ему свою помощь в дебюте. Вспомнила Джису и фотографии, сделанные репортерами украдкой — Ханбин покидает квартиру певицы рано утром, Ханбин ужинает с ней в дорогом ресторане, Ханбин меняет слова своих песен… — Он далеко пойдет, — восхищенно сказала Дара, выйдя вслед за Джису. — Этот парень своего точно не упустит, восхищаюсь им. Была б ты у меня попроще… Эх… Джису ее не слышала уже — глаз не сводила с машины, в которую спрятался от нее ее бывший парень. Миллион веков прошло с того дня, когда они расстались — и принципы их обоих изменились раз и навсегда. Ханбин готовился дебютировать. Джису собиралась отыграть премьеру мюзикла. Они оба победили. И оба проиграли тоже.