Травы цветут

Это были первые летние каникулы Джису со времен школы — и она собиралась провести их хорошо. Пусть даже и это были не каникулы вовсе, и работы у нее было больше чем в будни даже. Главное — ее настрой, так ей казалось. Она гордилась своим решением и любила себя больше, чем в любое другое время. Остров был теплым и обитаемым — местные жители жили благодаря туризму, поэтому выжимали из съемочной команды максимум. Делали все, чтобы стафф обедал на берегу чаще, чем хотел, покупал у них больше, чем нужно было. И конечно же, они жадно фотографировали все, что только могли — чтобы потом, когда драма выйдет, продать эти фотографии фанатам за большие деньги. Местные жители — темнокожие и невысокие — на Джису и Джину смотрели с придыханием — таких красивых людей они видели редко. Драма была небольшой, бюджет свой она отрабатывала только за счет красивых пейзажей и не менее красивых актеров, но местным жителям и того было достаточно — вряд ли в их жизнях произойдет что-то более значимое. Джису улыбалась им, когда встречалась с ними взглядами, а пару раз даже поиграла с местными детьми, щедро угощая их конфетами, материнство было у нее в крови, а злости или высокомерия, напротив, не было вовсе. — Не балуй их, — сказал ей Джину. — Они привыкнут к этому и будут преследовать тебя до гостиницы после съемок. — Но это просто дети… — с жалостью говорила Джису, любуясь пузатыми малышами, густо покрытыми загаром, как краской. — Любишь детей? — удивленно спрашивал он, заранее зная ответ. Джину был отличным философом, хотя его равнодушие и портило все, но Джису он видел насквозь и отказывался понимать ее. — Я вообще к людям хорошо отношусь, — улыбалась девушка. — А дети ничего плохого в себе не несут. Если даже и несут — это от взрослых. С некоторыми вечными детьми ситуация такая же… Джину коротко кивал, глядя на то, как Джису торопливо достает конфеты, чтобы отдать и их, и все на свете своим самым первым зрителям, вспоминал удивленно, что именно эта девчушка на сцене мюзикла отыгрывала самые сложные пируэты — и тут же оборачивался к влюбленному Мино, вздыхал. Он знал, что Джису не знает о чувствах его друга, и отлично знал, что надеждам Мино не суждено будет сбыться. Мир Джису — вафельно-розовый с примесью шоколада и говорящими бабочками — он слишком многих привлекает, тех, кто силен, тех, кто красив, тех, кто влиятелен тоже. Он отлично знал шоу-бизнес и его законы, хорошо видел чеболей и примерно предполагал, чем закончится история Джису. Ее красота и манеры и без того привлекли к себе слишком много внимания, недаром ее номером грезят многие его коллеги — а дальше ее заметит кто-то из вышестоящих, заинтересуется ею по-настоящему, и Сын Хен с Дарой будут вынуждены организовать им встречу или даже интимную поездку, чтобы и дальше спонсировать ее съемки и контракты. А потом карьера Джису подойдет к концу — она выйдет замуж, нарожает детей и станет одной из высокосидящих аджума с хорошими манерами и плохим прошлым. На таких они с Мино и будут смотреть, выступая на очередной скрытной вечеринке. Его друг, талантливый и особенный, быть может, именно он и смог бы скрасить ее историю своими чувствами — в искренности их Джину не сомневался — но вот только очередь к Джису такая длинная… А Мино так сильно спешит… Их пути пойдут параллельно, но не пересекутся — и в этом его трагедия. Айдолы-парни в Корее могут попробовать себя соло, могут пытаться или даже проигрывать — у них есть шанс. У девушек, разумеется, такого шанса нет… Век Джису короток — и Джину примерно знает, чем все кончится, но говорить об этом не будет, конечно. Зачем? Мино уже рядом, несет ей напиток и порцию комплиментов, искренних, как все его песни. — Ты отлично сыграла, — говорит он. — У тебя получается все лучше и лучше. — Я не особо вникала в роль, — честно говорит честная Джису. — Но мне близок сам образ героини. Она нежная и трогательная, хочется защищать ее и оберегать. Оппа, как думаешь, трогательность и нежность — достаточный повод, чтобы герой выбрал именно ее? Она говорит вежливо и правильно, а думает о своем — Джину это видит, Мино не видит вообще ничего, кроме Джису. Глаза ее блуждают, губы поджимаются — в Сеуле Джису оставила что-то особенное, что-то, что сильнее ее самой. Она, черт возьми, всего лишь вчерашний ребенок — на лице все написано. Есть кто-то в ее жизни, кто-то, кто сильнее и важнее всего этого, кто-то, кому она посвящает все свои мысли — должен был быть! Не смогла бы тогда не знавшая любви Джису сыграть трогательную оборванку в мюзикле или эту грустную девушку в драме. Джису потому и отличается от всех других молодых актрис, ломающих комедии перед камерой и легко закидывающихся колесами в туалетах клубов, она не играет — она проживает каждую свою роль и заранее гордится ими. Смотреть на Джису — чистое удовольствие, но Джину не Мино, он ждет ее финала, ждет, когда эмоции Джису иссякнут, ее энтузиазм кончится, а впереди будет маячить внушительная фигура спонсора, могущего провести ее через смутные годы. — И тогда Мино будет разочарован, — говорит за него Хуни. — И все кончится, так? — Рано или поздно — да, — Юн более прагматичен. — Но мы сможем взять ответственность и поддержать его. В конце концов, он ничего не теряет, он ведь ей пока не признавался. — И вряд ли признается уже, — мягко говорит Джину. — Джису с головой в другой своей жизни, она актриса, не айдол, как только она вернется в Сеул, ее будут ждать контракты и реклама, а потом и слава — ее красивое личико западет зрителям, и популярность будет только расти. Расти и расти, как говорится. — Разочарование тоже эмоции, — Юн улыбнулся. — Если Мино будет грустить, у нас точно будет новый альбом или даже два. — А потом это хороший сюжет для клипа — влюбленный в актрису поэт, остающийся один в темноте… — размечтался Хуни. — Я бы добавил еще средние века и кровавую драму. Такого еще не снимали, насколько я помню. — А меня спросить не хотите? — тихо сказал Мино, садясь рядом с ними. — Или я уже так… Просто персонаж для вас? Все замолчали, звук телевизора, в котором Джису пела для рекламы мюзикла, опираясь на руку прекрасного Джунмена, затих. Мино, не мигая, смотрел на Джису — так смотреть только на самых драгоценных, а потом перевел взгляд на своих товарищей — и он остался прежним. Неприязни или обиды он не чувствовал, ничего не чувствовал вообще. Только одно-единственное желание быть счастливым, хотя бы потому, что для человека это нормально. Разве он не имеет право любить ее? Разве ему кто-то может запретить? — Я знаю, что она далека от меня, — мягко, как детям, объяснил он. — Но я слишком сильно полюбил ее, чтобы отказываться от всего этого. Джису особенная — и каждый из вас однажды или даже чаще влюблялся так же сильно, как и я. Вспомните себя, когда захотите в следующий раз посмеяться надо мной. — Мы и не смеялись, — Джину, как старший, пожал плечами. — Но Джису однажды кончится — и ты можешь кончиться вместе с ней. Мы этого не хотим. Она нам нравится, но тебя мы любим, и если делать выбор… — Джису не выбор, — поправил его Мино, проходя мимо телевизора, словно погладил ладонью ее улыбающееся лицо в рекламе. — Она теперь часть меня. Неделима. Если с ней все будет хорошо, все будет хорошо и со мной. Альбом у нас и так будет. И не один даже. А если Джису захочет когда-нибудь спеть мои песни… — Я другое хотел сказать, — Юн действительно был самым прагматичным среди всех. — Что если ты ее выбрал, действуй и как можно быстрее. Иначе твое место займет кто-то другой. Я видел, что О Сехун постоянно крутится рядом с ней, как и Пан Бэкхен, который снимался с ней раньше. А еще Сын Хен вчера сам встречался с каким-то инвестором, который хочет вложиться в карьеру Джису, и знаешь что… — Что? — тупо спросил Мино, делая вид, что ничего не понимает — хотя бы потому, что сам вчера видел обсуждающих дела инвестора и Сын Хена — и оба были весьма довольны своим разговором. — То, что этот инвестор молод и в других делах замешан не был, — отрезал Юн. — Но он крайне богат, и, скорее всего, в этот бизнес пришел ради Джису. Как только она станет работать с ним, он найдет способ сблизиться с ней или даже больше… — Я тебя услышал, — глухо сказал Мино, поднимаясь на ноги. — Услышал я. Он спокойно вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы никто не пошел за ним следом — а в просторном холле гостиницы к нему уже бежала навстречу Джису, самая счастливая и самая красивая девушка на всем белом свете. — Оппа! — кричала она. — Менеджер-оппа сказал, что ночью будут фейерверки. Но мне нельзя одной на побережье, поэтому возьмите меня с собой пожалуйста! Давайте сходим все вместе… Такой же фейерверк в это время взрывался в самом сердце Мино, когда главный человек в его жизни стоял напротив него, обеими ручонками вцепившись в его рукав — как в душу. — Пойдем! — звала она — на побережье. — Пойдем, — соглашался он — на всю жизнь. *** Песня Дженни получилась именно такой, какой она хотела, и в день, когда она была завершена, Дженни поняла одну вещь. Она поцеловала богом в затылок — талант ее неиссякаем, она может все, на что только посмотрит — и всякая вещь, к которой она прикоснется, обречена стать золотом. Маленький такой царь Мидас — у Дженни снова все получается, и страха больше нет. Чимин одобрительно кивает, когда слушает песню, музыку на громкость — аранжировкой займется один его друг, Дженни, возможно, знает его, Хоби. Он диджей и талантливый человек, помочь другу ему высшее удовольствие. — А вот танец, — говорит Чимин, и показывает ей то, что придумал. Движения красивы и тонки — но в них нет страсти, а на страсть, прежде чем она охватит сцену, Дженни сначала должна дать согласие. — За это меня сожрут комментаторы и согруппники наши, — честно говорит она. — Оппа, это слишком даже для меня, я не смогу, наверное. — Но я же тебя не раздеваться прошу, — Чимин злится. — Это такое движение. Эротично получится, всем понравится. — Кроме меня, — твердо говорит Дженни. — Мне не понравится. Слишком. Развязно и громко, я такое не люблю. Придумай простые связки, добавим битов, хорошо получится. У Чимина на лице — гамма эмоций, а поверх раздражение. Он же бог танцев, почему она спорит с ним? Разве он многого просит — станцевать хорошо и горячо — так, чтобы другим не снилось даже. — Но я должна падать на тебя, хватать за шею… — Дженни качает головой. — Про меня и так болтают и… — Не болтают, — отрезает он. — Тебе кажется… Когда Чимин злится, от его прежней доброты и легкости не остается и следа — Дженни удивленно поднимает брови, но успокоить его будет непросто, и она об этом знает. Она слишком сильно привязалась к нему за эти месяцы, слишком близко подпустила его к себе и теперь он стал частью ее обыденности, такой же теплой и верной, какой была Пранприя, например. Чимин ее друг, и ее долг помочь ему, хотел он на кастинг — она согласилась, попросил он ее написать песню — она написала. Что еще он хочет от нее? На что рассчитывает? — Ты же не номер хочешь, — негромко говорит Дженни. — Шума хочешь навестить. Провокации — вот, чего тебе не хватает, так? Но мне такой вариант не подойдет, Оппа. Я расстроюсь сама и другие расстроятся. — Просто я никогда не думал, что тебя так будет волновать мнение других, — разводит руками Чимин. — Но, видимо, я ошибся. Я хотел хороший номер, Дженни-я. Хотел яркий танец. Ты такая талантливая и красивая, но будешь в трейни сидеть еще долго, если не начнешь действовать. Я хочу убедить тебя, что быть лучшим не грех, но ты, видимо, думаешь иначе, так? Тогда ты права, наши пути не сходятся. Видишь ли, я сам ничего не боюсь. Да и не хочу, чтобы боялись те, кто рядом. Страх парализует, страх лишает нас возможности двигаться вперед. — Я это знаю… И у меня страха нет, — Дженни пытается объяснить и сама себе удивляется — зачем ей это? Кто такой для нее Чимин, что ее так сильно волнует его мнение? Неужели одних его слов хватит, чтобы она готова была пойти на любой риск, лишь бы заслужить его одобрение?.. — Страх в тебе, — твердо сказал Чимин. — Ты боишься, он пустил корни в твою душу и будущее твое заранее отравлено страхом. Как только ты сама себе признаешься, что ты талантливее многих других, так сразу же у тебя все получится. Но до тех пор… Вот только не надо смотреть так… Разочарованно и печально… Дженни водит головой из стороны в сторону, пытается упрямо отогнать глупые мысли, но не может, это сильнее ее. Чимин занял в ее душе весь тот вакуум, что оставил Квон Джиен, что не смог заполнить Чонгук. Для нее мнение Чимина это истина, вне его Дженни действовать не сможет, она проиграет заранее и будущего у нее действительно не будет. Отец бы одобрил слова Чимина, мать, наверное, тоже думает так. Дженни уже почти злится на себя за слабость, но говорить ничего не хочет, молчит. Чимин подает ей бутылку со спортивным напитком, включает магнитолу и качает головой — песня хороша, смысл в ней есть. — Твоя Онни, Ким Джису, — говорит он как бы невзначай — между прочим, — Отлично пела в том мюзикле. Голос у нее стабильный, глубокий. Я уверен, ею захотят заняться теперь, быть может, дадут песню записать и дебютировать или в группу включат… Это будет здорово, на такое стоит посмотреть. Вот бы еще раз посмотреть на нее — тебе бы стало ясно, почему я говорю с тобой о страхе. Твоя Онни ничего не боится — начав как актриса, она собирается становиться кем-то еще. У нее много мыслей, желаний еще больше, успех ее не за горами, я в этом уверен. Он дьявольски мягко посмотрел на Дженни и улыбнулся ей, от чего ее сердце дрогнуло окончательно. — Но мы с тобой останемся трейни еще и еще, — сказал он тихо. — Потому что не хотим эпатировать и будет играть по правилам. Так да? Они оба молчали, глядя друг на друга. Чимин улыбался, а у Дженни внутри все переворачивалось от осознания того, насколько она уязвима перед ним — и насколько он умнее ее все-таки. Впервые она почувствовала себя слабой из-за дружбы, из-за тех самых драгоценных связей, о которых никогда не жалела, впрочем. Чимин был ей дорог, чертовски дорог был, и мнение его много значило для нее, а сердце трепетало и загоралось, когда он, лавируя словом, так ловко давил на нее. Дженни и боялась его, и боялась потерять его. И напоминание о Джису не делало ему чести — но зато ударило больно и навсегда. Дженни безумно боялась опоздать, боялась сильно отстать от своей Онни и проиграть окончательно. Она не хотела остаться одной снова — особенно теперь, когда и отец, и мать, и Ли Черин, и Квон Джиен оставили ее. Она готова была пойти на любые жертвы, чтобы не потерять Джису — и Пак Чимина тоже. Теперь вот. — Хорошо, — сказала она негромко. — Я согласна станцевать так, как ты скажешь. Не потому что я поменяла свое мнение, Оппа. Просто потому, что хочу сделать так, как хочется тебе. — Мои мысли услышаны, — довольно заулыбался он. — Но ты не должна бояться, Дженни-я. Это танец — та же физическая активность, те же прикосновения, ничего личного или лишнего. Дай мне руку, я покажу тебе… Он тянулся к ней пальцами — и улыбался — последние силы сопротивляться ему иссякли и кончились, словно их и не было вовсе. Дженни встала близко, так, как была близка только к Чонгуку и Квон Джиену, и Чимин повел ее в связке — вертел ее, как куклу, или даже больше. Это он называл танцем. Это было его выбором. Когда номер был готов, Дженни уже не была той собой из прошлого. Она знала, что совершает большую ошибку — и все-таки не могла отступить назад. Она боялась потерять Чимина — и мечтала теперь об этом одновременно.