Травы цветут

Мир, в котором жил Сехун — пузатая бутылка из-под напитка, потрескавшаяся от времени и набившегося вовнутрь песка, река, которая заросла тиной, солнечные блики на разбитой стене, дети, брошенные в забытом детском лагере. Ничего особенного. Сехун живет и готовится дебютировать, тренировки каждый день, а еще время от времени он продает себя по чуть-чуть — ужинает с инвесторами и улыбается их некрасивым дочерям. Джису об этом он, конечно же, не скажет — хенам своим тоже, некоторые из них не поймут, другие позавидуют. У Сехуна дома старший брат, гордость родителей, и родители, гордость их большого семейного древа. Сехун должен был плавно вписаться в их ряды, стать очередным и надежным, добиться всего того, о чем он мечтал, или даже больше. Сехун искренне любил эту обязанность и считал себя достойным ее — он ошибся, конечно. На самом деле теперь он любит Джису, вот только признаться в этом самому себе сил нет — Джису уехала на свои съемки, пишет оттуда мало и часто забывает ответить на его звонки, а ее первый мужчина просыпается ночью от гнетущего ощущения, что однажды перестанет быть единственным для нее. Не зря же он подрался с Бэкхеном на днях — почти — тот обсуждал какую-то молодую актриску, используя странные эпитеты, и Сехуну показалось, что тот говорил о Джису, а когда уже было поздно отпираться, он просто сказал, что не терпит такого отношения ко всем женщинам вообще. Другие хены похвалили его — некоторые промолчали, делая вид, что купились на такую ложь. Бэкхен пообещал надрать ему задницу при встрече и ушел, а Джунмен понимающе положил руку на плечо, как самый лучший на свете старший брат. — Я тоже не люблю, когда он так говорит о девушках, — искренне сказал он. — Но тебе не стоит принимать все так близко к сердцу. Этот мир слишком жесток к добрым людям. От его теплой улыбки у Сехуна свело скулы и закололо в боку. Голова стала тянуть назад, а в горле появился огромный мерзкий комок. Он сейчас категорически сильно нуждался в друге — но только не Джунмену говорить ему о понимании и доброте, строить из себя святого и желать удачи. Джунмен вне правил и рисков — он именно тот, кто и стал первопричиной всех этих событий, и если кто и стоит между ним и Джису теперь, так это только Джунмен. Его призрачный образ всегда будет преследовать ее — она не сумеет полюбить не потому что он для нее тот самый, а потому что больше и не попытается. Джису будет верить, что принц не увидит в ней принцессы и никогда не протянет руку — а значит другого принца она вежливо обойдет стороной, не пытаясь даже стать к нему ближе. Сердце Джису молчит — но не из-за того, что Сехун так плох, а из-за того, что Джунмен был настолько хорош. Единственный раз эта девочка захотела попробовать стать счастливой — и все, что она получила, это разбитое сердце и секс с Сехуном в качестве утешения. И вот теперь тот, на чьем месте так отчаянно хочется побывать Сехуну, утешает его и читает ему нравственные наставления. Сехун внимательно посмотрел на Джунмена, кивнул коротко, отчаянно мечтая сказать что-нибудь в ответ и, желательно, пожестче, но промолчал и убрал его руку с плеча. — Я понял, хен, — быстро сказал он. — Я все понял. Мир Сехуна — разноцветные плакаты в зале ожидания аэропорта, неприметная темная кепка, стоимостью в его месячный заработок, купленный последний билет на ночной рейс и огромное желание увидеть его настоящий мир. Мир Сехуна — это Джису, и именно к ней он и полетел в тот самый обычный вечер. Без предупреждения и приглашения тоже. *** Танец, который репетировали Дженни и Чимин, был настоящей агонией — и у нее от каждой попытки станцевать его подкашивались коленки и тянуло внизу живота. Такое мог придумать бог — и бог смотрел на нее лукаво, между пальцев. Такое мог придумать дьявол — и надевал свою лучшую воскресную рубашку. Дженни отлично чувствовала ритм, владела каждым движением, ощущала призрачную границу между собой и Чимином — и в сотый раз падала в его руки, когда он хотел этого. Под горячий бит и чувственную музыку она словно отдавалась ему в этом танце — на то он и был рассчитан, о том он и сделан был. Она словно робко позволяла ему раздеть себя — но вот музыка меняется, и Чимин будто бы толкает ее на колени, рвет белье, ставит на корточки, входит до упора. Секс — чувственный секс — грубый секс — жесткий секс — песня была пропитана эротизмом, и Дженни краснела до кончиков ушей, когда музыка заканчивалась. Всякий раз она снова и снова поддавалась на эту игру, позволяя ему завести себя чуть дальше, чуть ближе — и чувствовала себя до болезненного ведомой. Это она презирала искренне — это же пугало ее больше всего на свете. — Оппа, — просила Дженни. — Давай остановимся… Я чувствую, что земля из-под ног уходит. Даже маститые айдолы подумают, прежде чем решиться на такой танец. — Но мы-то не маститые, — подмигнул он. — Нам потому и можно. Ошиблись, дескать, если не понравится, а если понравится — чистый успех. Это хороший кастинг, на него стоит пойти, а страхи нужно оставить дома, в шоу-бизнесе выигрывают только те, кто лишен страха. — Я не лишена страха, — честно говорила Дженни. — Я завишу от чужого мнения. И машину я вожу плохо. У меня столько недостатков и комплексов, что обидно было бы прибавить к ним еще один, как ты считаешь. — Обидно было бы, — улыбнулся он. — Но мы же с тобой договорились, так? Мы все сделаем по высшему разряду. Будь рядом с ней Джису, Дженни могла бы противостоять ему — но Джису рядом не было. В арендованной студии было давно темно, все ушли — и Чимин снова включил эту музыку. Дженни дрожала, когда слышала ее, будто бы не она принимала участие в ее создании. Но вот Чимин потянулся к ней — и она задрожала, подаваясь вперед. Она боялась участвовать в его безумии, но она же и была частью его. И в тот момент, когда она решила, что Чимин важен для нее — она проиграла окончательно. Он вел ее словно по пылающему дворцу, где вокруг лежали тела всех тех, кого она любила и кого боялась. Он бросал ее в глубочайшую впадину к жутким монстрам и тащил ее к свету. Он любил и презирал ее в этом танце. Он открывался перед ней и снова таил в себе что-то, что она понять не умела пока. Странные надорванные движения вкупе с ее чистым текстом — бог и дьявол создали этот номер, и их посланником был Чимин, а кем тогда была Дженни?.. Когда музыка остановилась, она нашла себя на полу, лежащей в мокрой от пота одежде. Чимин склонялся над нею, целуя ее губы, шею, лицо, спускаясь вниз, к вырезу ее груди, жадные мужские пальцы властно водили по ее телу, колено раздвигало ее податливые ноги. Вот что… Вот чего он желал на самом деле… Все они желали… Дженни подалась вперед, попыталась позвать его по имени — из груди вырвался глубокий стон, и она задрожала от боли, от желания, от банального возбуждения — она хотела Чимина сейчас и тут, она хотела его так, как никого не хотела раньше. Она хотела его — и именно поэтому должна была взять себя в руки. — Нет, — сказала она отчетливо и громко, чтобы услышал не только он, но и она сама. — Нет. — Что? — прошептал он. — Я тебя напугал? — Не будет у нас этого, — сказала она, пальцы ее лихорадочно вцепились в воротник рубашки, потянули одежду на себя. — Ничего не будет. — Почему? — спросил он. — С Чонгуком же было… — Потому что он любил меня, — прошептала Дженни. — И Намджун любил. Я спала с ними, но они любили меня. Это было не падение, это была моя благодарность. А ты, Оппа, не любишь. Меня точно не любишь. Не меня… Она посмотрела в глаза Чимину и страха больше не почувствовала. Ничего не почувствовала — словно пелена спала с глаз. Перед ней стоял Чимин, человек, такой же как и она, ничего особенного. Дженни кивнула ему и отвернулась, а он все смотрел на нее, словно она только что открыла ему страшную тайну, которую он знать не желал. — Но ты их не любила… — сказал он. — Ты любила того Джиена, да? Квон Джиена? Знать бы хотя бы, кто он был… — Лучший человек в моей истории… — прошептала Дженни. — Он был лучший. Он, Ли Черин и Джису-онни — вот мои главные люди. Я не любила Чонгука, Намджуна тоже не любила. Но больше я отдаваться кому-то без любви не буду, Оппа. Мужчины хотят видеть и брать себе то, что им нравится, но я не приз и размениваться не хочу. Я уже ничего не хочу. Буду жить так, как мне всегда хотелось. Без сожалений. И ты тоже ни о чем не жалей, Оппа. Ни о чем. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал он резко. — Ты не знаешь их. Его и меня… И ее… Не знаешь. — Ее ведь Розэ зовут? — спросила Дженни. — Я говорила с ней однажды. Когда Чонгук хотел умереть в ту ночь. Она сама привезла его ко мне. Потому что знала, что он любил меня и нуждался во мне. Она сделала так, потому что была хорошим человеком. Я говорила с ней. — Говорила? — спросил Чимин, и его дрогнувшие губы его выдали. — Говорила, — кивнула Дженни. — И… Мне показалось, что она намного-намного умнее и Чонгука, и меня. — Как она? Как? — спросил он, торопясь. — Постой, не говори. Я и сам знаю. У нее все хорошо. Она ведь умница. Она все сделает правильно. — Ты любишь ее? — Дженни протянула руку, но отдернула ее, словно испугавшись. — Разве не должен ты быть рядом с ней тогда? — Нет, — пожал он плечами. — Я должен был отпустить ее, и я это сделал. Теперь я рядом с тобой. Чонгук об этом узнает, будь уверена. Но ты станцуешь со мной и споешь со мной. И все встанет на свои места. — Он не будет ревновать, — заметила Дженни, мир вокруг стал плоским, как пустая тарелка — Чимин вызывал жалость, много жалости. — Никто не будет. — Целый мир будет, — поправил он ее. — Я потому и придумал этот танец. Блистать в нем будешь ты. Не я же… И тогда они все возжелают быть на моем месте. Но этого уже не случится. На моем месте буду только я. — Я не настолько хорошо, — Дженни поднялась на ноги, обняла его крепко. — И тебе не настолько это все нужно. — Я знаю, — сказал он глухо, без эмоций. — Но я хочу попробовать. Поможешь мне? Попробуешь зажечь это пламя? — Попробую… — сказала она, опираясь на его руку. — Но больше не целуй меня, хорошо? Без любви поцелуи мокрые и холодные. В них нет смысла. Только контакт — ничего больше. Чимин рассмеялся — и Дженни удивленно заметила, что смеется вместе с ним. Страха она больше не чувствовала, впервые она была равна ему, ни в чем не уступая. — Я даю тебе слово, — пообещал он. — Клянусь. Только позволь мне станцевать с тобой еще раз — и пусть, черт их дери, они запомнят наш номер. *** Джису и вся группа возвращались с побережья поздно ночью. Море особенно красиво на закате — но ночное море притягивает воображение, а Юн захватил пледы и бутылку красного вина с собой. Джису шла и смеялась, как смеются самые счастливые люди на свете, основные съемки подходили к концу, она получила свою оплату, поговорила с родителями, получила еще один контракт — рекламный, и готовилась вернуться в Сеул, чтобы снова продолжить играть в мюзикле еще один сезон. С ребятами ей было просто и хорошо, она замерзла немного, но заботливый Хуни натянул на нее свою толстовку, а Мино протащил ее на спине добрую половину пути, чтобы она не замерзла — и Джису улыбалась, отчаянно и хорошо, потому что радовалась каждому дню, проведенному с ребятами. Так они и пришли к отелю, где на пороге ее встретил ожидающий ее Сехун — и все стало обыденным и пустым, как в будние дни, как в дни после Рождества, как осенью. — Джису-ши, — сказал он, поднявшись со ступень. — Я ждал тебя. — Сехун-и… — вырвалось у нее, и она обругала себя — никакого уважительного суффикса, ничего официального. — Ты что тут делаешь, а? — Приехал к тебе, — сказал он, словно никого рядом и не было. — Ты рада? — А… — Джису стало неловко, она дернулась, но осталась на месте — рука Мино на плече стала словно каменной, пригвоздив ее к месту, откуда она не могла уже уйти. Она вдруг обернулась — Джину рассматривал свои ногти, Хуни и Юн болтали о какой-то чепухе. Отчаянно и горячо она посмотрела на Сехуна, и он словно очнулся, подошел к ребятам и протянул руку. — Хен, — приговаривал он. — Отличная работа. Хорошо справились… Это звучало фальшиво и глупо, особенно теперь, когда все они поняли, что он не просто так приехал к Джису — и скрываться было бы уже глупо. — Сехун-и… — Джису улыбнулась. — Тебе стоило позвонить. — Это сюрприз, — сказал Сехун. — Я так решил — и сделал. Ты против? — Нет, — честно сказала она. — Как я могу… Ну… — Пойдем? — спросил он. — Я взял машину напрокат. Мой отель чуть подальше. Я хочу поужинать с тобой. Пойдем? Он говорил просто и легко — и Мино буквально взорвался, словно мир перестал вращаться по своей оси и выбрал новую, проходящую через его только высаженный сад. Как смеет этот смазливый ее поклонник портить его жизнь? Кто он такой? Зачем ему это? Внимательный взгляд Джину, брошенный исподлобья будто бы осадил его, и Мино осенило — Сехун не просто так приехал сюда, в другую страну, только ради Джису, не просто так. У него, стало быть, есть право приезжать сюда, к ней, говорить с ней неформально и даже ждать на пороге ее отеля. Значит это право дала ему сама Джису, на вполне обычных основаниях. Мино обернулся, чтобы посмотреть на Джису, и по ее виноватому взгляду понял, что его обвели вокруг пальца. Он берег эту девочку, стерег ее мир, охранял ее изнутри и снаружи — а она закрутила романчик с этим смазливым пареньком, просто так, взяла и закрутила. Словно так и было положено, словно она обычная статистка, а не его принцесса из цветочных снов. И этот парень знает, что имеет на нее право — знает и пользуется этим. Гнев внезапно охватил Мино, с ног до головы, сердце его пылало от ненависти. Привлек внимание к Джису да еще таким образом, будь он неладен, мерзавец, сволочь… — Ты, — выпалил он. — Знаешь ли ты, что невежливо так заявляться посреди ночи? — Хен… — Сехун оглянулся и виновато кивнул. — Прости, хен. Я действительно не прав. Джису-ши, не будем мешать, пойдем? — Она не пойдет, — строго сказал Мино. — У нее тут работа. Тут полно сасенов. Ее могут снимать. Как ты посмел заявиться прямо тут к ней? Ты в своем уме, а? — Посмел, — Сехун кивнул. — Хен, у тебя что — настроения нет? Отдохни тогда. Я пришел к Джису-ши, стало быть, так нужно. И уйду я с ней. — Уйдешь ты один, — Мино старательно подбирал слова. — В Сеуле делай что хочешь, но не смей дискредитировать ее вне родины. Ее репутация падет из-за тебя. — Мино-оппа, остановись, — попросила Джису. Она убрала его руку с плеча и внимательно посмотрела на него, как на ребенка. — Сехун-и не хотел, — честно сказала она. — Он не подумал. Я все исправлю. — Тебе тоже стоило быть предусмотрительной, — Мино устало выдохнул — его разбитое сердце упало прямо в ноги, во влажный песок. — Нельзя так поступать, Джису-я. Тебя увидят. И… Неправильно поймут. — И что? — пожала она плечами. — Если это не навредит вам, мне все равно. Я не оставлю Сехун-и. Он не просто так приехал… Значит, так было нужно. Правда же? Она подошла к Сехуну, морщила нос, чтобы не заплакать от обиды — и тот обнял ее за плечи, натягивая кепку ей на глаза. Он выглядел просто и обычно — но в этой-то простоте для Мино было столько ненависти, что он замолчал. Просто замолчал, стараясь даже не смотреть на них. Мир вокруг него обрушился — и остановился. Когда под утро Джису вернулась в отель, ее уже ждала заплаканная сердитая Дара, которой предусмотрительный Джину все рассказал. Сын Хен уже собрал ее вещи — и тяжелый разговор не заставил себя долго ждать. Джису получила запрет на любые отношения. Джису от отношений с Сехуном не отказалась.