Травы цветут

Случалось — дни сменялись ночами, а в ответ на все его письма она коротко и односложно отвечала одним-двумя словами. И исчезала. Он не особо ожидал чего-то, знал, что она свое слово сдержит, но проходил час-другой, и его сковывал страх одиночества — вдруг все действительно кончено, и Джису больше не вернется к нему?.. Он стал зависим — так это называется, в воздухе и воде рассыпано ее имя, ее запахом пахнет старая толстовка, которой он укрывал ее, а на кофейной чашке все еще след ее помады. Сехун не делил свою историю на «до» и «после» — все, что было до Джису, он своей жизнью и не считал совсем. От Джису было написано его Евангелие, ее именем он звал теперь бога, и только о ней думал — а день его дебюта приближался, стал осязаемым и отчетливым. Сандара и Сын Хен тогда сами приехали к агентству, его менеджер долго думал, как лучше защитить Сехуна от этого разговора, но тот сам вышел к ним и попросил не мешать ему. Он слушал их долго, изредка прерываясь на то, чтобы посмотреть прямо Даре в глаза, вдруг она почувствует и поймет, хотя бы попробует — но Дара только плакала от обиды и малодушия Джису, она так много в нее вложила, а та до сих пор не пытается даже помочь ей. — Вам надо расстаться, это дело решенное, — серьезно сказал Сын Хен. — Ты дебютируешь, наша девочка продолжает сниматься. Мы собираемся продвигать ее далеко впереди, публика хорошо ее принимает. Ваши отношения закончат сразу две карьеры, поэтому прошу тебя больше не говорить о таком никогда. — Но я не собираюсь вредить ей, — вяло протестовал Сехун. — Я просто буду рядом, пока она этого хочет. Она работает на износ, вам не кажется, что заслуживает возможности выбрать того, с кем она будет рядом? — Не в это время, — вырвалось у Дары. — Не сейчас! Мужчины глаз от нее оторвать теперь не могут. Она станет национальной иконой, если постарается, и ты будешь помехой для нее. Сехун-и, ты умный мальчик, так пожалуйста займись своей карьерой. И ради бога не говори никому, что у вас там было, я уверена, Джису со мной согласится. Они ушли, а Сехун остался — сидел и смотрел в стену, размышляя о том, как долго ему пришлось идти к тому, что он теперь имел, и с какой радостью он променял бы все это на Джису. Мир изменился для него — теперь никакой ненависти или презрения, этот мир подарил ему встречу с Джису, о другом он и не хотел мечтать. Он встал с места, подошел к окну, желая только снова ворваться в ее мир, и увидел, как Дара и Сынни садятся в машину. На переднем сиденье сидел тот самый Сон Мино, и Сехун все понял, почувствовал сразу. Это он настоял на разговоре с ним, он привел этих двоих сюда, он растит Джису — и ту самую песню, о которой шепчутся в кулуарах, скорее всего, тоже пишет он. Сон Мино гениален, так многие говорят, он выше всего этого, тонкая романтическая натура, женщины всех возрастов боготворят его — а он на деле влюбился в его, Сехуна, девушку, и отчаянно пытается привлечь ее внимание, всеми способами, любой ценой. Но дело даже и не в нем. Не будет Сон Мино, будет кто-то другой, кто-то тоже однажды решит для себя, что Джису суждена только ему — и чем сам Сехун от них всех отличается? Разве не он просто воспользовался ее отчаянием и пустотой, не он отвел ее взгляд от хена и пытается запереть ее в узком своем мирке?.. Чем тогда он отличается от огромного мира влюбленных в нее мужчин, если желания у него такие же и способы те же?.. Он думал об этом постоянно — на танцполе, в тренировочном зале, в студии. И лишь тогда осознал, поймал себя на мысли — нужно оставить это все на Джису. Она сама выберет свой путь и примет решение, все-таки она заслужила. Изредка он оборачивался на своего хена — красивого и успешного. Сехун был твердо уверен — будь на его месте Джунмен, ни Дара, ни Сын Хен не попробовали бы расстроить эти отношения, они оберегали бы их и гордились бы ими — настолько хорош он был… А глупая Джису встречалась с Сехуном, который до лавров своего хена не дотягивал — пусть ты даже в миллион раз красив и умен, все равно ты пока никто по сравнению с успешным актером и начинающей, но многообещающей актрисой, у которых на сцене не искра — пламя в стакане. Случалось — дни сменялись ночами, а в ответ на все его письма она коротко и односложно отвечала одним-двумя словами. И исчезала. А он особо ничего и не ждал, впрочем. Верил в нее — и не верил себе. Накануне очередных для нее съемок он просто пожелал ей удачи, посидел в холодной ванне и уснул рано. А проснулся от того, что кто-то настойчиво звонил в его дверь — и этим кем-то была Джису. — Ты уже спишь? — расстроилась она. — А я принесла пончики. И кофе захватила. Думала, будем пить у тебя на балконе… Или в кровати? Как лучше? — Су-я, — отчетливо проговорил он. — Это ты? — Я, конечно, — покачала она головой. — Я знаю, с прической у меня проблемы, но ты прими это так. Я сразу с репетиций сюда. Не переживай никто не видел. Сехун-и… Ты плачешь? Что-то случилось? И присела на колени, прямо на пол, рядом с ним, обняв его обеими руками за шею — крепко, насколько могла. Горячая и настоящая, живая, словно ничего и не произошло, словно их мир не был разрушен, а она могла распоряжаться собой так, как хотела этого. — Я не могу создавать тебе проблемы, — проговорил он отчетливо, — Я не достоин тебя. Однажды… Когда я стану таким, как хен… Потом… Но сейчас ты должна идти вперед, я же буду тормозить тебя. Пойми. Я никогда бы и не захотел, я… — Да перестань пожалуйста, — в сердцах сказала Джису, ласково пригладив его взъерошенные волосы. — Это был мой выбор, и никто не заставлял меня. Пока мы нужны друг другу, будем рядом. С тобой мне хорошо и комфортно, другого и не нужно. Ты не просто так в моей жизни. Онни может говорить все, что хочет… Все, что хочет, пусть говорит. Она сидела рядом, развалившись, как обычная девчонка, отчаянная улыбка не уходила с ее губ — Сехун устало положил голову на ее колени и закрыл глаза. Он был счастлив, впервые за все эти дни. — Я тебя не оставлю, — пообещала ему Джису. — Я не такой человек. Работа и контракты — это часть моей жизни. А в остальном я буду делать то, что хочу. И с теми, с кем хочу, буду. Это мое право. А теперь… Где будем кофе пить? Может, все-таки на балконе? Никогда и никого Сехун не любил в своей жизни сильнее Джису, чем в этот вечер, когда она снова влезла в его толстовку с ее запахом, села на продавленное кресло с ногами, и ела пончики с присыпкой, глядя на загорающиеся звезды. Его самая смелая в мире девушка бросала вызов всему тому, что буквально час назад едва не поставило его самого на колени. *** Дебют Айрин вызвал достаточно шума — но не так много, как хотелось бы инвесторам. Обычная милая песня обычные милые девушки — ничего лишнего. Однако шум вызвала ее красота — и здесь уже было не до шуток. Так много внимание к себе Айрин не помнил со времен средней школы. Журналисты и фотографы буквально преследовали ее, открытки и подарки сыпались на нее со всех сторон, она утопала в чужом обожании, от которого ей становилось плохо и неприятно. Привыкшая быть в тени, несмотря на весь свой внешний лоск, Айрин страдала — и время от времени ощущала скрытую зависть от других девушек — на что эта старая дура может жаловаться, если половина всех упоминаний о группе, посвящена ей?.. Айрин и сама не знала, на что именно… — Не привыкла? — спрашивал Минхо. — Напугалась? — Почему они так много говорят обо мне? — искренне недоумевала Айрин. — По улицам ходят сотни красивых девчонок, а пою и танцую я средне, хуже, чем Сыльги или Венди точно. — Но ты особенная… — Минхо без тени смущения поправлял тонкие лямки ее невесомого платья. — Такая красота нравится корейцам. Они с радостью будут отправлять свою любовь тебе, надеясь, что хотя бы в их мечтах ты будешь принадлежать только им. Это психология толпы, но ее не стоит бояться. — Но некоторые из них просят меня отослать им мое белье… — ужасалась Айрин. — А этот вообще обещает найти меня и изнасиловать… Такое я тоже не должна принимать всерьез?! — Никто никогда не притронется к тебе, обещаю, — Минхо аккуратно помогал Айрин встать, время от времени бросая взгляд на других девушек — они должны быть на виду, как положено хорошей группе. — Айдолам меньше всего угрожает от фанатов — зато все остальные люди вокруг тебя могут стать врагами за пару минут. Репортеры, журналисты, ведущие программ, актеры, другие айдолы — опасайся их. Доверяй лучше мне, я всегда буду помогать вам, вы мой проект, и я собираюсь вознести вас на самую вершину, туда, куда никто никогда не попадал. Айрин недоверчиво смотрела в его красивые глаза, машинально кивала, вспоминая, зачем она тут и чего пытается достичь, а потом долго думала, как ей было хорошо и спокойно в той своей прежней жизни. Был бы Минхо Джунменом, сгорала бы она от невыносимой любви к нему, мучая свое сердце надеждой однажды стать снова его любимой женщиной, она прошла бы через все препятствия, репетировала бы как сумасшедшая и старалась бы приблизиться к нему — но Минхо при всей своей красоте был до обидного не похож на Джунмена — и Айрин не могла пока простить ему этого простого факта. Как и всем остальным мужчинам вокруг нее. Сокджин — далекий и близкий — что он делает теперь, спит, ест, репетирует или решил навестить все-таки колледж? Быть может, сменил квартиру, а может, переехал в общежитие… Хотелось бы написать ему хотя бы пару строк, поздравить с праздниками и пожелать удачи — но этого уже не будет. Ничего уже не будет. Айрин поднималась с места, поправляя свои юбки, выходила на очередную сцену, где немного фальшивила — но много дарила своей красоты — и мужчины всех возрастов слали ей свое обожание, в котором она совсем не нуждалась. То же, в чем по-настоящему нуждалась Айрин, было теперь далеко от нее — и не было надежды обрести это. *** Дженни и Чимин за кулисами своего первого кастинга держались за руки. Прошедшая неделя сделала их почти самыми близкими на свете — они теперь были братья друг другу, братья, супруги, лучшие друзья, заклятые враги. Никто не знал Чимина лучше Дженни — и Дженни открылась ему однажды и навсегда. Песня, написанная во имя мести, звучала по-новому, Дженни пела о своем одиночестве, Чимин — об упущенном счастье. Они любили свою песню. Другие трейни косились на них, но красивая Дженни внимания на них не обращала — зависть. Другие парни завидовали Чимину, но он словно и забыл, что хотел воспользоваться Дженни и обречь ее на всеобщее восхищение — она тут только ради него, как и положено хорошему другу, он тут ради себя, как и положено порядочному эгоисту. Этот дуэт обречен с самого начала. Обречен на успех, на обожания обречен, на восхищение. Они его создали. На сцену они вышли сразу и быстро — Чимин расстегнул рубашку, простые темные брюки казались чуть влажными, такими они и были. Дженни в коротком топе и шортах с прозрачной пушистой юбкой сверху. Заняли свои позиции — затаились, как два диких зверя. Музыка зазвенела, казалось, еще минута, и они оба лишаться своего слуха — но очередной аккорд, и Дженни начала петь. Пела она так, словно только что обрела голос, и он должен был покинуть ее, когда музыка стихнет — громко, отчаянно, отчетливо, и у Чимина на минуту задрожали пальцы, и сердце готово было остановиться. Никогда раньше он не слышал такого женского голоса — и теперь не мог даже представить себе, что это все происходит с ним наяву. Но вот Дженни остановилась, и он почувствовал ее напряженный взгляд на себе, а сил сказать что-то или сделать что-то, у него уже не было. Кто-то уверенный и смелый начал петь его партию… Спасибо ему… Интересно откуда этот незнакомец знает его слова?.. Стоп, так это же он, Чимин, поет, почти машинально и практически не чувствуя ритма и воздуха вокруг. Он поет, поет чуть нервно, но все равно именно так, как нужно было, и Дженни, которая на секунду улыбается ему, тому доказательство. Куплет кончился быстро… Музыка стала чуть громче — первый припев… А вот и танец, тот самый, Дженни, которая ложится на пол, аккуратно изгибаясь навстречу целому миру — Чимин, которая поднимает ее и бросает так, чтобы ее руки ровно легли на его плечи. Горячий танец — он не видит лиц судей, но знает, что они это чувствуют. Красивая Дженни — длинные босые ее ноги, распущенные волосы, она рождена была для этой песни, жаль только, что пришлось ждать так долго. Второй куплет — и он поет уже увереннее, теперь точно знает, время пришло. Дженни осторожно подпевает ему, так они решили раньше, и ее голос красиво оттеняет его собственный. Чимин знает, почему к ним прикованы все эти взгляды — Дженни привела их к нему. Она сделала это ради него. Второй припев… Поет теперь только Дженни, но он кружит ее по залу, и она кажется податливой и послушной, хотя он чувствует ее пламя на расстоянии — его не потушить. Когда песня заканчивалась, они оба словно застыли на расстоянии руки — его любимый момент — ради этого всего они так много репетировали, но их аллюзия на отношения мужчины и женщины удалась. Чимин поклонился, помог Дженни встать, они дышали тяжело и горячо — а люди вокруг аплодировали им. Все получилось. Теперь их с Дженни больше ничего не связывает. Так же? Внезапно Чимина осенило — все действительно кончится. Тут и теперь, он тому свидетель. Короткая их дружба кончилась в тот самый вечер, когда она отвергла его, ничего уже не изменишь. Дженни танцует в первый и последний раз с ним, просто потому что он попросил. Какая жалость, как низко было с его стороны… Вероятно, она просто пожалела его, сделала это в качестве благодарности за всю его заботу. Но теперь, когда она знает его истинные намерения, она никогда больше не увидит в Чимине друга. Никого не увидит — Дженни отдалилась от него с концом мелодии, чтобы никогда уже не вернуться. Так все было просто. Словно снег пошел в солнечный день — Чимин вдруг увидел себя со стороны, невысокий, жалкий, с мокрыми волосами… Он и дрожал, и фальшивил — а рядом была сильная и красивая Дженни, которую возжелает каждый мужчина. Она собиралась помочь ему, а помогла, как оказалось, только себе. Оттенила свою идеальность его несовершенством. Грязно… Гадко… Несправедливо с ее стороны. Чимин не заметил, как сам накрутил себя, как принес в свою голову самые темные мысли. Теперь он уже не думал о Дженни хорошо — никак не думал вообще. Ему было стыдно, стыдно за этот танец, за жалкую попытку заявить о себе. Вот о чем она говорила, когда просила его не выбирать такие движения… Но он, глупец, сделал все по-своему — и помог этим только ей. Он ее презирал в этот момент — и помня о том, что Чонгука она не отвергла в свое время, впервые пожелал, чтобы Дженни Ким не было в его жизни. Никогда. Вторая Розэ — Дженни — осветила его путь, чтобы светить его находчивому братцу. И даже теперь тянет одеяло на себя, она по-прежнему идеал, а он жалкое подобие. Стыдно за такое отношение к себе — но Чимин страха не чувствовал теперь. Ни страха, ни благодарности, ни радости, ничего. Он мечтал умереть прямо тут и теперь, чтобы ни один человек в чертовом зале не смотрел на него. — Пак Чимин и Ким Дженни, — громко сказал судья. — Отличный номер. Могу я узнать, кто в вашем дуэте лидер? — Прошу прощения, — собственный голос показался Чимину скрипучим и жалким — он заранее ненавидел себя за эти сказанные слова, но промолчать теперь не мог. — Прошу простить меня, — повторил он. — Но мы не являемся дуэтом. В кастинге участвую только я. Эта песня и этот танец мои. Меня зовут Пак Чимин. — Правда? — судья задумчиво посмотрел в анкету — Дженни даже не пошевельнулась, словно ничего странного не произошло. — Но мне показалось… Что же… Тогда попросим вашего очаровательного танцора покинуть сцену. Госпожа, прошу вас. Легкий звук от ее босых ног, когда она уходила со сцены, показался ему музыкой. Чимин знал, что никогда не простит себе такого предательства, но поступить иначе уже не мог.