Травы цветут

Джису долго не могла заснуть, ворочаясь в постели, пока в окно ей светил плоский, как блин, диск луны — а когда усталость и слабость взяли вверх, задремала, но тут же проснулась с одной-единственной мыслью — она хотела увидеть Сехуна. Она оделась быстро, не стала краситься, взяла кошелек и спустилась в холл, сонный портье вызвал ей такси. В стеклянной двери, ведущей во внутренний дворик, она увидела Джину, который вернулся с вечеринки. Он молча оглядел ее и коротко кивнул — дескать, понял все и даже больше чем она сама. Это не понравилось ей. В последнее время ей не нравилось все, что делал Джину или планировал сделать. Сехун готовился к дебюту и должен был жить в общежитие по всем правилам. Однако Джису была уверена — последние дни он проводил в своей квартире, стараясь запомнить свою старую жизнь такой, какой она была. Она скучала по нему — тосковала — и впервые в жизни понимала, что боится его потерять. Быть может, раньше она шла к нему за утешением и опытом, теперь же привыкла к нему, а сердце оставляла у него в руках, на всякий случай, с надеждой — вдруг он примет его и оставит у себя? Или хотя бы попробует?.. Джису никогда не предлагала себя мужчине — но Сехуну ей хотелось предложить все и сразу, хотя бы потому, что она знала наверняка, он не предаст ее, не обманет. Цельная Джису — ложь и глупые намеки ей не знакомы — она хотела просто провести время с человеком, близким ей, но вместо этого привязалась к нему, и больше не искала других. Только Сехун — только его тень, его интересы, его будущее. Такое сложно назвать любовью, но с это обычно начинаются крепкие семьи или крепкая дружба, и Джису готова была пронести это сквозь пространство и время, если, конечно, Сехун позволит ей. Дверь открылась не сразу — он выглядел сонным и скучным. Но глаза его увеличились, а пальцы судорожно вцепились в дверной косяк — он не ожидал, не ждал, не надеялся. Он был только в белье, а на груди красовалась искусственная татуировка, сделанная для съемок клипа, такая же фальшивая, как и все в мире, в который он собрался войти. — Что случилось? — спросил он. — Почему ты тут? Если тебя увидят… — начал он, и Джису больно кольнули его слова — раньше ему было плевать на свидетелей, теперь же поверх его большого сердца был надет доспех, а айдол в нем пересилил человека. — Никто не увидел, — сказала она. — Но если я буду стоять тут… Впустишь меня? — Проходи, — запоздало сказал он, посторонившись. Дверь тут же запер на три оборота и оглянулся — будто бы она подошла к нему в большом шумном зале. Высокий и растрепанный, он напоминал ей ребенка — и она инстинктивно потянулась к нему, вплыла в его объятья и тут же отстранилась — Сехун не сделал попытки обнять ее, он просто стоял чуть поодаль и смотрел спокойно и холодно. — Тебе не стоило приезжать, — сказал он уверенно. — Завтра нам обоим рано вставать, к тому же холодно уже, а ты без куртки. — Я не мерзну, — рассеянно сказала девушка. — И я соскучилась. Ты не брал трубку. И не звонил сам. Последнюю неделю я вообще не получала от тебя вестей. Я понимаю, что ты очень занят, но… — Я занят, — повторил он за ней. — И ты знала, что я готовлюсь к дебюту. Времени звонить и доставать тебя у меня теперь нет. Дай мне время, я сам свяжусь с тобой. — Что происходит? — спросила Джису. — Разве не ты говорил, что будешь все равно приходить ко мне? Разве не ты говорил о том, как важно нам хотя бы разговаривать о том, что происходит между нами? Почему же сейчас ты отворачиваешься от меня? Что я тебе сделала? — Ничего, — усмехнулся он. — Ты как раз-таки ничего и не сделала. Ты знаешь, как для меня важен дебют, но продолжаешь жить своей жизнью, словно ничего и не произошло. Я ничего не получил от тебя — ни поддержки, ни нежности, и я начинаю думать, что ты не дорожишь этими отношениями. В конце концов, я сам виноват, я признаю это. — Это не так, Хун-и… — Джису подошла ближе, ладонями притянула к себе его голову. — Я дорожу этим больше, чем чем-либо. Я знаю, я могу быть холодна, прости мне это. Но я тут ради тебя, ради нас. Я сделаю что угодно, чтобы поддержать тебя, я не откажусь ни от тебя, ни от наших отношений, я буду оберегать тебя, клянусь. Прости меня, если я что-то сделала не так, я обещаю исправить ошибки. — Но это не твои ошибки, — Сехун не вырвался, но смотрел спокойно, отчужденно даже — словно не Джису в кофте и джинсах стояла перед ним, а та прекрасная леди из недавнего трейлера клипа Сон Мино, — Это то, что ты чувствуешь на самом деле. Ты добра, Джису-я, я знаю это лучше других, но ты, в конце концов, никогда не любила меня. Я сам навязался тебе — принес себя и положил у твоих ног, потому что знал, это мой единственный шанс обратить на себя твое внимание, и нет никого кроме меня, кто боролся бы за эти отношения. Я сам обрек себя на эту боль, и я больше не буду тебя тревожить. — Что ты несешь, а? — Джису прижалась к его груди, биение его сердца успокоило ее. — Я дорожу тобой. Я готова отстаивать эти отношения. Я не позволю никому отобрать тебя у меня. Я… Я не знаю, что нужно сказать, чтобы ты поверил мне… — Я дебютирую через неделю, — холодно напомнил он. — И через неделю ты будешь подпевать Сон Мино в его песне, написанной для тебя и о тебе. Этого достаточно, чтобы я поверил ему полностью. Но ему — не тебе. — А… — Джису опустила руки, сделала шаг назад. — Я знала, что ты скажешь об этом… Хун-и… Поверь мне, я не знала о дате выхода его альбома. Клянусь тебе. Если бы я знала, я бы никогда не стала участвовать в этом. Я бы попросила Дару-онни… — Стала бы, стала, — поправил он ее. — Потому что вы в одном лейбле, потому что он друг тебе, потому что он пишет тебе песни. Ты не отказала бы ему в любом случае, не попробовала бы даже. Джису, неужели ты не видишь, какая пропасть теперь между нами? Мы уже больше не близкие люди, мы соперники. А соперничать с девушкой, которую я люблю… — Ты любишь меня? — тихо спросила она, глаза ее засияли. — Любишь? Правда любишь? — Я полюбил тебя еще тогда, когда ты пробовалась на роль в мюзикле, — устало сказал он. — Но не понял этого до тех пор, пока ты не призналась, что любишь моего хена. Как только ты провела черту между нами, ты стала для меня главной моей тайной. И я виноват в этом. Виноват перед тобой, перед твоей компанией, перед своей группой, перед хеном. — Почему? — спрашивала Джису, прижавшись к стеклу. — Почему? Почему? — На моем месте должен был быть он, — просто сказал Сехун. — Твоим первым мужчиной должен был стать он. Сейчас с тобой говорить должен был он. Я попытался влезть в твое сердце, но промахнулся. Я виноват. И я хочу прервать это. — Ты на своем месте… — Джису устало отшатнулась к стене. — Ты на своем месте! Я выбрала тебя! Неосознанно или осознанно — я тебя выбрала. Ты мой мужчина, я… Я… — Ты? — Сехун усмехнулся. — Ты? Хочешь сказать, что тоже любишь меня? Но нет… Ты так не скажешь, Джису-я. Не скажешь, потому что ты не лгунья. А любить меня — ты не любишь совсем. Ты ко мне привязана, быть может, даже благодарна мне, но любви нет. Любви теперь и не будет. Ты не заметишь, как твой новый мир окончательно оторвет тебя от меня — я буду продолжать тянуться к тебе, ты пройдешь мимо, пока очередной великий гений, очередной Сон Мино не напишет тебе песню… — Я не буду петь его песни, — отчаянно сказала Джису. — Если хочешь! Не буду! Клянусь тебе! — Будешь, — устало сказал он. — Будешь. Знаешь почему? Он подошел к ней, заглядывая ей прямо в глаза, горячо и красиво — как смотрел всегда в ее сторону, с нежностью перебирая ее волосы. — Потому что они действительно красивые, его песни, — сказал он. — Они лучшее, что я когда-либо слышал. А я песни написать не смогу. И хен не сможет. Нашими чувствами говорят тексты Сон Мино — и все это о тебе… Джису не выдержала, отвернулась, плечи ее затряслись — она заплакала. Плакала она потому что чувствовала, отношения уходят от нее, Сехун уходит от нее, уходит ее детство, ее первая влюбленность, ее мечты. Все ушло — а то, что осталось, не может заменить того, что было. Джису страшно, темно и одиноко, она устала и больше не хочет видеть всего этого. Впервые в жизни ей было так больно — и она инстинктивно захотела поскорее уйти отсюда, уйти куда угодно, лишь бы не стоять под его горячим взглядом, лишь бы не чувствовать его на себе. — Прощай, — сказала она, хватаясь за ручку двери. — Прощай, Хун-и. — Прощай… — пробормотал он. — Джису-я… Он очнулся, ринулся за ней — но она уже закрывала дверь плотно, и бежала вон по коридору, чтобы больше никогда не прийти в этот дом. Помнится, она готова была вынуть сердце из груди и отдать ему, если бы он позволил. Сехун сделал это раньше — и тут же поставил точку. Все кончилось. *** Айрин проснулась около одиннадцати утра — слава богу, съемки музыкального шоу были завтра. Она проснулась и долго не могла понять, где она находится. В коридоре общежития громко смеялись Йери и Джой, обсуждая, куда им пойти на завтрак, но Айрин слышала в этом только смех над собой, над грязной шлюхой, которая переспала с главным продюсером в первый же вечер. Она поднялась и прошла в ванную, а когда подняла глаза на зеркало, едва не закричала от ужаса. Ее красивое лицо напоминало сорванный и растоптанный цветок — темные круги под глазами, синяя кожа, желтушность. Айрин всегда гордилась своей внешностью, это мимолетный подарок природы, комплимент, отпущенный ее родителям, она старалась сберечь себя, пила много воды, высыпалась, ела продукты, содержащие витамины. Теперь же она напоминала себе тот страшный образ, которым всегда боялась стать, словно она совершила все ошибки сразу и упала ниц. Ей было страшно смотреть на себя. Она влезла под душ, повернула ручку — ледяная вода обожгла ее. Айрин с пару минут стояла под водой, стараясь смыть с себя запах алкоголя, духов и мужского тела, а потом выбежала и склонилась над унитазом. Ее рвало, рвало нещадно, все покидало ее тело — съеденное и выпитое, и душа вместе с этим, а когда все кончилось, она просто устало упала на собственные руки, и тело ее содрогалось от приступов рвоты, бесплодных и пустых, как она сама. Разбитость — вот, как себя чувствовала Айрин. Она тщательно вымылась и вызвала уборку в свою комнату, одела спортивный теплый костюм и вышла в дортуар только ближе к вечеру. Венди сидела в углу и играла на пианино, она смущенно кивнула ей и продолжила музицировать — им, как всегда, было не о чем говорить. Джой и Йери все еще не было — они воспользовались единственным выходным по полной, а Сыльги сидела в углу и читала — подняв голову, она смерила Айрин взглядом и тут же подскочила с места. — Ты выглядишь не очень, — сказала она. — Болеешь? Вызвать тебе доктора? — Я переборщила со спиртным, — выдавила из себя Айрин. — Спасибо, мне уже лучше. — Хорошо, — Сыльги опустила руку, словно хотела сказать или сделать еще что-то — но отсутствие дружественных связей между ними лишало ее такой возможности. — Сынван-и, — попросила она Венди, — Прошу… Поиграй в другой раз, а! У Джухен-и болит голова, да и у меня тоже. Молчаливая Венди обернулась, глядя на Сыльги, потом на Айрин, встала и кивнула. Видно было, что она хотела уйти к себе, но, решив что-то про себя, решила остаться. Села напротив, спокойная и добрая — и Айрин вдруг стало стыдно перед своей группой. Неизвестно, как много они увидели и узнали — но она совершила жуткую ошибку. Она презирала себя. — Завтра придется встать рано для предзаписи, — сказала она еле слышно. — Давайте ляжем пораньше. — Тебе нужен сон, — сказала Сынван тихо, будто стесняясь. — Хочешь я принесу тебе свои диски для глубокого сна? И не забудь патчи, они помогают мне, когда я плохо выгляжу. — Хорошая идея, — сказала Сыльги, вернувшись с кухни — поставив перед Айрин большую кружку с чаем. — Когда вернутся эти двое… Поужинаем и поскорее ляжем спать. Идет? — Идет, — сказала тихо Сынван. — Идет. От их голосов и их неподдельной заботы Айрин хотелось заплакать — зарыдать в голос. Она мечтала о таком весь сегодняшний день, именно это ей и было нужно. Сыльги, посмотрев на нее, встала с места, что-то вспомнив, и умчалась в гостиную. Оттуда она вернулась с огромным букетом алых роз с длинными стеблями — красота, редкость даже для Сеула в это время года. — Забыла совсем, — сказала она радостно. — Тебе принесли, лидер. Когда ты спала утром… Курьер сказал, что там есть записка. Джой хотела открыть и прочитать, но я не разрешила. Подумала, что это личное… Айрин протянула руку к букету и одернула ее. Ее осенила мысль, вдруг это главный продюсер в очередной раз напоминает ей о том, что она пала низко, проиграла заранее и потеряла статус человека. Красивые цветы — но Айрин вряд ли заслужила их. Сыльги удивленно посмотрела на нее — Айрин взяла букет и нерешительно вытянула крошечный конвертик, прячущийся среди бутонов. Она боялась прочесть то, чего не желала, и мир все-таки сжалился над ней. На бумаге знакомым почерком было написано всего три слова — и каждое из них говорило больше, чем долгий диалог или красивая песня. — Поздравляю с дебютом, — прочла она. Имя, указанное внизу, исцелило ее раны — и причинило боль одновременно. — Сокджин, — прочла Сыльги, которая заглянула в записку. — Красивое имя. Друг? Поклонник? — Фанат? — скромно предложила Сынван. — Прости… — Друг, — сказала Айрин, чувствуя, как горячие слезы заливают ее лицо. — Самый лучший в мире. Друг. Настоящий. Полученные накануне цветы от ее фан-клуба, от Джунмена, родителей, сокурсников и Минхо не были ей так дороги, как эти милые розы, подаренные самым главным в ее жизни человеком. Вернувшись в комнату, она думала недолго — просто набрала его номер и подождала несколько минут. — Бэчу? — спросил он аккуратно, подождав — на заднем фоне шумели его друзья, громко смеялся Намджун и еще кто-то. — Что-то случилось? — Я хочу приехать, — просто сказала Айрин. — Прими меня. Пожалуйста. Только на одну ночь. — Что случилось? — еще раз спросил Сокджин. — Что случилось? Бэчу… — Я хочу приехать, — отчетливо попросила она. — Разреши мне. Прошу. Я должна быть с тобой сейчас. Я должна быть с тобой всегда. — Я буду дома через десять минут, — сказал он, чуть помолчав. — Но у тебя будут проблемы. Ты уверена? Разве не ты хотела… — Я уверена, — сказала Айрин и неожиданно для себя самой заплакала. — Я должна быть с тобой рядом. Я должна. Полчаса спустя Сокджин едва успел открыть дверь — Айрин уже обнимала его горячо за шею, прижавшись к нему всем телом. Его большие руки едва успели подхватить ее — она уже целовала его, лицо, губы, щеки, лоб, целовала так, чтобы поскорее забыть чужие поцелуи, которыми ее осквернили — целовала его снова и снова. Его пальцы успели подхватить ее плечи, слегка отстранившись. Глаза скользили по ее лицу. — Что случилось? — спросил он. — Что? Бэчу… — Люби меня пожалуйста, — попросила она. — Хотя бы один раз. В честь нашей дружбы. Мне нужно это, Джин-а. Мне нужно быть с тобой сегодня. Иначе я не дойду до дома, я умру. Люби меня. Люби… Договорить она не смогла — он уже целовал ее, прижавшись к ней всем телом — и не было в целом мире никого счастливее его и ее, пусть даже они оба и знали, что эта встреча для них последняя. Пусть даже они оба и знали, что больше никто и никогда не сделает их такими счастливыми, какими они были весь последний год. Айрин уже ничего не слышала — только сердце Сокджина. Сокджин уже ничего не чувствовал — внутри него играла музыка, которую он начал создавать, когда потерял последнее свое сердце.