Травы цветут

Талантливый от бога Бэкхен с самого детства знал, зачем он начал этот путь. Ответ был прост — он до безумия любил себя, и мир был обязан узнать его как можно лучше. Не Бэкхен спешил открыться миру, мир открывался ему — и самое лучшее, что Бэкхен обнаружил в мире, был он сам. Он себя любил — не так, как обычно любят себя, он просто жил собой, упивался собственными талантами и достоинствами, великодушно прощая себя при необходимости и оберегая себя от невзгод. Он себя любил. Мама была простой женщиной, отец тоже. В детстве Бэкхена не возили на дорогие курорты и не покупал дорогую одежду. Но он все-таки вырос особенным — и люди замечали это издалека. Настолько, что знакомством с ним были одержимы и мужчины, и женщины — он нравился всем. Одаренный сверх меры — голос у него был особенный, внешность интересная, характер задорный — он умело продвигал себя, время от времени преступаясь некоторыми принципами в угоду собственному росту. Себя он любил — и искренне считал, что заслуживает всего самого лучшего, самого замечательного. Отобрать это лучшее у других он мог, заработать тоже. Он делал все, что приходило ему в голову, и гордился этим. Себя он считал смелым и особенным, других — уступающим ему во всем. Он не был до безумия самовлюбленным, иногда и его поражали в самое сердце депрессии и печали, но чаще он искренне верил в себя, и эта вера касалась и других до безумия. Он был обречен на то, чтобы стать известным, а может и великим — и он, и бог оба это знали. Джису не была для Бэкхена голубой мечтой — совсем нет. Он относился к женщинам как к инструменту для собственного удовольствия, их слишком много прошло через его жизнь — женщины, женщины, женщины — много их, слишком много. К женщинам его тянуло как любого мужчину — постольку — поскольку — но он никогда бы не стал рушить свою жизнь ради них или меняться во имя любви к ним. Любил он прежде всего себя. Однако он сразу заметил ее — и легкая симпатия перешла в желание обладать ею — слишком уж Джису была хороша. Не просто красивое личико, она была очень умна и начитанна, сразу же поняла, чего он, Бэкхен, стоит, и оценила его и свои возможности не в пользу какой-либо интрижки. Он ей не понравился, а это было что-то необычное, ведь раньше он нравился всем, и Бэкхен буквально с ума готов был сойти от такого диссонанса — как же так, почему? Наглая Ким Джису обдавала его холодом, морщилась, делала вид, что он ей противен. В любом другом случае Бэкхен бы обошелся с девушкой жестоко, надавил бы на больное место, подставил бы подножку, а потом все равно бы соблазнил ее и разрушил ее мечты — просто так, в качестве урока для будущего. Но с Ким Джису этого не вышло, она была выше его — уже почти звезда, и недосягаемая для молодого айдола легко обходила все его ловушки и даже разрушала их. Равнодушная к его достоинствам и пустая для его собственных игр — она особенного отношения не заслужила. Зато заслужила немного мести… И вот это как раз и было то, о чем мечтал Бэкхен. Он хотел немного обломать ей крылья, показать на ее место. Джису не повезло родиться женщиной — так уж легла монета, значит, теперь ей нужно было немного подсказать — она никогда не то, чтобы не приблизится к трону любого мужчины, она даже никогда не встанет за ним. Ее лучшее место — возле, быть ласковой и согласной, но никак не идти против своей природы. Не нравится Бэкхен? Да ты сумасшедшая, Ким Джису! И вкуса у тебя нет! Бэкхен долго ждал удобного момента — он бы сделал что-нибудь раньше, но не мог, опасался Джунмена. Лидер его группы был немногословным и вежливым, но женщин он уважал, возможно, потому что был хорошо воспитан, а может и потому, что отлично знал — любой проступок любого мембера навредит группе. И раз уж Джунмен и Джису друзья детства и неплохо ладят, стоило просто сделать вид, что тебе все равно, что ты все забыл. — Все уже кончено, — в отчаянье сказал глупый малыш Сехун ночью в пустом зале. — Она не вернется… Бэкхен словно по лбу ударило — осенило. Он будто бы очнулся — вот оно, то самое! Наконец, наступил тот самый шанс, все изменилось, теперь перевес будет на его стороне при любом варианте. Счастливый донельзя, он готов был целому миру рассказывать — высокомерная дрянь Ким Джи влюбилась в смазливую рожу сопляка Сехуна! И он завалил ее, наверное, да, не раз даже! Грязные его мысли дорисовывали картину — месть Бэкхена была готова полностью. — Но я не должен делать этого так сразу, — сказал он сам себе, когда время прошло. — Я не могу просто взять и вывалить на нее все это… Неправильно будет. Месть подают холодной, так ведь? Я должен подготовиться, найти нужный момент, взять и вывалить все правильно. Быть может, я даже смогу использовать это для своей выгоды, — так думалось ему, и его вертлявый острый ум рисовал ему один сюжет за другим. Впервые за долгое время Бэкхен был счастлив по-настоящему. Мир в очередной раз снял перед ним шляпу — и больше он не чувствовал себя униженным или оскорбленным. Теперь унижать и оскорблять будет он. *** Дженни не смогла влиться в дружную компанию из трех девушек — Пранприе это удалось сразу же. Она искренне любила и Миен, и Джинни, и Дженни была для нее подругой. Большие глаза Пранприи смотрели на мир неискушенно — всякий, кто улыбался ей, был ей другом. У Дженни же в друзьях была только Джису и вот теперь Пранприя. Это все. Она прекрасно помнила, сколько всего говорила о Джису Миен, и отлично знала, чего так стоит. Актриса, которая не смогла раскрыться, средняя вокалистка, Миен считала Тедди Пака своим главным шансом, и не теряла времени. Она была трудоголиком — и это единственное в ней вызывало уважение Дженни. Миен постоянно работала, постоянно писала стихи, учила песни, пела и качала пресс. Она не теряла времени зря — она боялась его потерять. Но Миен не зря была искушенной в шоу-бизнесе — его законы она изучила на отлично благодаря первой компании. Она знала, кому ей улыбаться и как. Прекрасно понимала, чего стоит ее красота. Умела использовать любую симпатию в свою пользу. И больше всего боялась, что в ее будущей группе появится такая же девушка, которая составит ей конкуренцию. Миен хотела единственный трон — свой собственный. Притязаний к нему она не терпела. Джинни и Пранприя была сорванцами, любили посмеяться и пошутить — глаза у них горели в другую сторону. Кроме того пели они хуже нее, это давало ей шанс. Однажды они станут группой, и Миен будет главной вокалисткой. Пранприя и Джинни вполне могут быть саб-вокалистами, она не против. Но Дженни Ким внушала ей опасения — и не беспочвенно. Та умела петь, и голос у нее был глубокий и громкий, настоящий голос, пугающий всех. Держалась Дженни особняком, больше молчала, улыбалась только Пранприе — и еще Ким Джису, которая в свое время отобрала у Миен ее главную роль. Дженни Ким знала себе цену, умело подчеркивала свои достоинства и прятала недостатки — и Миен знала, Дженни может сыграть по ее, Миен, правилам, не хуже нее самой. Этого она и боялась. Дженни не нравилась ей. — Ты больше на соло тянешь, — округлила она глаза и улыбалась. — Дженни-я, ты талант. Но в группе тебе будет скучно. Скажи Пранприя! Ты ведь согласна со мной? Пранприя поднимала свою красивую голову, внимательно смотрела на Дженни — лицо ее озаряла улыбка. Пранприя помнила, как Дженни первой подходила к ней, как Дженни защищала ее, и как Дженни сделала счастливым мужчину, которого Пранприя любила. Все это сливалось в единый портрет, написан он был любимыми красками Пранприи — она этого и не скрывала. — Дженни будет хорошо и там, и там, — честно говорила она. — Она сама знает, куда ей идти, и сделает это лучше нас. Я рада, что Дженни с нами в группе. У нее мы можем многому научиться. Вторая девушка Джинни Пак, хохотушка и любительница острых ощущений, поднимала голову и старалась скрыть от Дженни отсутствие симпатии к ней. С ней все было проще, и никто не смог бы в этом разобраться. Джинни, одаренная сверх меры, была глубоко в себе — и нарочитая легкость помогала ей раскрыться. С Пранприей единственной она была откровенно. Появление Дженни, которая претендовала на то, чтобы считаться лучшей подругой Пранприи, ее не радовала. — Я просто ревную, — шутила она, когда Пранприя или Миен спрашивали ее, почему она до сих пор не обменялась телефонами с Дженни. Все начинали смеяться и хвалить ее за остроумие — но именно в этом ответе Джинни не шутила ни разу. Она боялась, что Дженни отберет у нее Пранприю Манобан — и прекрасно знала, что не сможет теперь этого избежать. Никак. Что же до самой Дженни — она просто тренировалась упорно и учила языки. И вспоминала слова Намджуна — Чонгуку хорошо, он поднял голову, он будет дебютировать. — Он уже перешел границу, — твердо говорила она сама себе. — Теперь он ждет меня на той стороне. Ее чувства, уснувшие из-за предательства Чимина, перемен в жизни, разборок в академии, снова проснулись — и теперь они стали старше, ощутимее и важнее. Дженни знала тех немногих, кого она любила, и терять их она не была намерена. *** Ночью Джису проснулась от щемящего счастья в груди — радость переполняла ее. Такое с ней было впервые — голова гудела от отсутствия любых мыслей, улыбка переходила в смех, глаза были влажными от слез, пальцы дрожали. Жизнь впервые стала казаться ей сказкой, походом в мир чудес, распахнутыми воротами, счастьем. Недавняя встреча с Юнги словно пробудила в ней скрытую радость — если самый главный друг возвращается к ней, желает ей счастья, и их пути пересекаются, разве не об этом только и стоит мечтать?.. — Джендыки, — писала она спящей Дженни. — Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю! Ты мой любимый человек, пожалуйста, будь счастлива! — Оппа, — ждало на утро Мино, — Твои песни верх совершенства! Ты талантливый человек, я горжусь тобой и всегда тебя поддержу! — Онни, — начитывала она голосовое сестре. — Поцелуй от меня родителей и племянников, я их очень люблю. Пусть я не могу приезжать часто, но я всегда думаю о вас, мои дорогие! Она вспомнила еще одного человека, которому хотела сказать что-то, но растерялась ненамного, испугалась словно. Вряд ли Сехун будет рад ее сообщению, так ей показалось, и все-таки она была полна любви сейчас — и ей хотелось подарить ее и главному мужчине в своей истории. — Хун-и, — написала она, и пока собиралась с мыслями, тут же прочла ответ. — Джису-я, — писал Сехун. — Я сейчас еду к тебе. Надо поговорить. Джису с минуту всматривалась в письмо Сехуна, сначала не верила своим глазами, потом счастливо улыбалась и смеялась громко и глупо — так смеются дети. Она понимала, конечно, понимала — он помнит, он любит, он вернется к ней. И тут же осекалась — возможно, он просто хочет сказать что-то. Но надежда брала верх, Джису смеялась, падала на кровать, теребила подушку — и едва он позвонил в дверь, тут же стояла у порога. — Это я, — сказал Сехун запоздало, дверь уже была открыта. — Привет. Он был красивым и напомаженным — черная водолазка, куртка, джинсы, новые часы — их подарили старшие братья. Джису с растрепанными волосами в пижамных штанах и майке выглядела другой. Он увидел ее, сердце его затрепетало — он всю дорогу учил слова, которыми должен был предупредить ее — Бэкхен все знает, Бэкхен расскажет. Но слова забылись, смыслы тоже. Перед ним стояла его любовь — пижамные штаны не по размеру, майка дешевая, из магазина на углу. Он хорошо помнит и то, и другое. И Джису помнит. Разве сможет забыть. Он должен был признаться ей, но не смог — а Джису просто протянула к нему руки, мягкая и теплая со сна еще. — Хун-и, — сказала она, словно и не было прошлой недели. — Я так ждала тебя. Больше он уже ничего не слышал — просто рванул к ней, обняв ее, прижав к косяку двери, срываясь на поцелуях, горячих и теплых. Запахом, запахом ее дышал — словно не мог надышаться, запомнить, трогал мягко и аккуратно, боли боялся причинить, еле ощутимо кивал сам себе, целовал ее. Любил до безумия — и снова нашел себя у ее тела, как у святого причастия. В бога он давно не верил — верил в Джису… А эта дурочка и забыть забыла о его холоде, о боли, причиненной им уже — и о той, что еще предстояло ей увидеть и узнать. Страха у нее не было — только чувство. Чувство вело ее к этому человеку — и она готова была отдать ему все, что у нее было. Понес он ее к постели? Или она дошла сама — наверное, так… Джису потом плохо вспоминала, что она делала той ночью, что позволяла делать с собой… Она не видела и не слышала Сехуна — только кожей чувствовала, сердцем растворялась в нем. Никаких преград — только два нагих тела и много-много близости, как в девственном Эдеме, как положено мужчине и женщине. И когда все кончилось — и Джису заснула, прижавшись к Сехуну, он вдруг очнулся, словно вспомнил, что натворил накануне — и увидев, как невинно она спит, доверчиво пряча лицо в его ладонях, он подумал, что никогда в жизни не будет достоин этой женщины — но и отказаться от нее не сможет уже. — Я тебя люблю, — сказал он спящей Джису. — Прости за все то, что я сделал. Никогда в жизни не смогу я отдать тебе больше, чем ты дала мне. Моя жизнь в твоих руках — забери ее, если она нужна тебе. Он с нежностью целовал теплые ее губы, касался влажных ее волос. Заранее прощался. *** Дара толком не понимала, что именно ей говорил Сын Хен — она сначала радовалась новой работе для Джису, а потом ее объял такой ужас, что она не знала, как она вернется сегодня домой — выживет ли. Зико, продюсер и неплохой друг Сын Хена, позвонил им накануне и обещал крупный проект для Джису. — Она топовая телочка, — сказал он. — Секса в ней много. Дара и Сын Хен привыкли к жаргону Зико, он пользовался репутацией плохого парня, но музыку выпускал особого качества. У обоих была надежда на него — вдруг напишет что-то и для Джису, что-то, что поможет ей поднять голову и стать действительно сильным артистом. — Но она зажатая, — хмыкнул он. — Из нее сейчас веревки только вить. — Ну свил бы, — в тон ему ответил Сын Хен. — Мы на ней зарабатываем, ты же знаешь. Поможешь? Она выгодное вложение. — Я дорамы не снимаю, — лениво прищурился Зико. — Я музыкант. И пока музыки для нее у меня нет. Но мои парни, новая группа, дебютируют скоро… Ребятки талантливые, Айкон, может слышали? И вот с ними я бы мог ее раскрутить. — Как именно? — Дара нервничала — вспомнила, как впервые увидела Джису — название группы не было для нее незнакомым. — Что хотите сделать с ней? — Мы снимем ее в клипе, — Зико поднял руку. — Будем крутить с ней кучу рекламы. А потом кто-нибудь из моих ребят снимется с ней в каком-нибудь приватном клипе. И… — И… — Сын Хен понизил голос. Он уже понял, о чем будет речь — и волновался об этом. — Не тупи, — фыркнул тот. — Пустим слух, что они встречаются. Но только такой хороший слух. Карьеру обоих это подстегнёт. — Это погубит обоих, ты хотел сказать? — вмешалась Дара. — Я против! Сын Хен! Против! — Не рискованно? — поинтересовался тот. — Ей не навредит? — Она пока не айдол, так актриска… — Зико пожал плечами. — Ей нужен такой взрыв. Если сомневаетесь, что же… Пусть так. Но она еще долго будет сниматься и валить второсортное кино. Разве не лучше пихнуть ее в музыку? Она петь умеет, я слушал ее демки. Но нужен скандал! Нужна пресса! Сплетенки нужны! — Я против! — еще раз повторила Дара. — Категорически. — А я хочу подумать, — честно признался Сын Хен. — Дарон-и, ты прекрасно знаешь, если не мы первые создадим для девочки историю, она создаст ее сама. И тогда мы уж точно потеряем надежду. А вот если успеем первые… — Тогда у вас будет артистка, к которой будет приковано всеобщее внимание, — сказал Зико. — Подумайте. Я не против.