Травы цветут

— Вы форменные идиотки, — бесновался Минхо. — Я… Я, конечно, мог предположить такое, но в этот раз вам удалось меня удивить. — Я шила эти наряды четыре ночи, — корди просто рыдала, размазывая слезы на своем уродливом личике. — Сучки! Шлюхи! Идиотки! — Гнать их поганой метлой бы… — продюсер просто курил, поглядывая на всю пятерку. — И штраф за испорченное выступление. — Может дадите все-таки сказать? — подняла руку Айрин. Красивая и спокойная среди этой негодующей толпы она казалась статуей. Ей было плевать абсолютно на все. Практически. — Тебе слова никто не давал! — помощница корди ненавидела красивых женщин, и буквально ждала возможности задеть Айрин — и вот она у нее получилась. — Ты ничтожество! Ничего у тебя нет кроме твоего смазливого лица. Я знаю, что это ты зачинщица. Никто из девочек никогда бы не возразил нам, только ты, твоя чертова натура… — Айрин-а, — продюсер все еще побаивался — помнил, что произошло с бывшим главным продюсером, поэтому старался не рисковать. — Вы не на том уровне, чтобы выбирать, что вам надевать или что петь. Вы подписали контракт. Если вы нарушаете его, то будете подвергнуты наказаниям. И вас будут ждать штрафные санкции. Это же шоу-бизнес. Большое дело. — Прошу вас, — Минхо заламывал руки. — Очнитесь, наконец. Тема выступления была пляжная вечеринка. А вы надели первое, что попало вам в руки, да к тому же еще и не сочетали наряды между собой. Как так можно было? Пожалуйста, объясните. — А что объяснять? — корди рыдала отчаянно и громко — так рыдают обиженные дети. — Даже если они извинятся, это не вернет мои наряды! Мой труд! Я четыре ночи вручную обшивала все это. — Гнать их, гнать! Поганой метлой гнать отсюда! Пусть идут торговать на улицы! — Наказать, чтобы больше неповадно было… Пресечь на корню. — Может, так и объявить организаторам? Пусть платят эти идиотки! Их провал! — Замолчите все, — Айрин устала слушать этот гул, поднялась и поправила волосы. — Хотите вы или нет, я буду говорить. Вы достаточно оскорбляли нас, теперь мы хотим объяснить наш поступок. Мы вовсе не хотели проявлять самодеятельность. И если помните, Минхо-оппа, мы вас предупреждали, что надеть эти тряпочки и тесемочки невозможно. Они бы упали с нас во время танцев. Да и наряды — полнейшая безвкусица. У нас такой сильный вижуал, а вы надеваете нас так, словно пытаетесь изуродовать нас. Трястись голыми на сцене мы не будем. Это наше последнее слово. Наша репутация должна волновать и вас тоже. И если у вас не хватает вкуса, тогда мы сами будем править наши костюмы. Это наше последнее слово. — Вот как? — Минхо нахмурился. — Все согласны с Айрин-ним? Все? Я решу, как вас наказать, после ваших реплик. — Мне не нравится быть голой, — просто сказала Сыльги. — Тут лидер права.В остальном — простите нас за грубость. Это все. — Мне мой наряд был мал, — пропищала Йери. — Я не настолько тощая и плоская. Было неудобно, и я поддержала девочек. — Я могу надеть все, но нужно рассматривать стиль песни, пожалуйста, — еле-еле выдавила из себя Венди. — Иначе мы опозоримся. — Наверное, мы переборщили, — весело сказала Джой. — Простите, онни. Все. — Вы с ума сошли? — ахнула Сыльги. — Так некрасиво. Выбрасывали костюмы мы вместе, а теперь… — Ты путаешь, — Джой подняла пальчик вверх. — Лидер выбросила все костюмы сама. Она решила за нас и отвечать за нее я не буду. Неправильно все это. — Да и онни тоже старались над нарядами, это нужно ценить… — Йери улыбнулась. — Это мое мнение. — Я просто хочу петь, — развела руками Венди. — Без этой группы у меня нет шансов. Никто не заметит и не полюбит меня. — Черт вас дери, какие же вы все-таки… — Сыльги покраснела. — Лично я с Айрин. Я помогала ей. Это все. — Какой пассаж, какая честность, — улыбнулся продюсер. — Значит, наказываем двоих? — Всех сразу… — махнул Минхо. — Троих отступивших, я полагаю, можно отпустить. Венди, Суен и Йерим вы свободны. Тренируйтесь и набирайтесь сил, больше ничего. Он перевел взгляд на Сыльги, шумно выдохнул и поманил ее к себе, словно дикого зверька. Минхо и раньше с интересом относился к Сыльги — слишком уж нетипичная она. Странная, немного диковатая, но открытая и честная, быть может, даже слишком. Что ей стоило поддержать большинство сегодня? Она ведь даже не подруга Айрин… И говорили друг с другом они от силы раза два или три, не больше… — Ты наказана, — выдохнул он. — Иди в тренировочный зал. Будешь заниматься с тренером три дня с утра до позднего вечера. Никаких телефонов или свободного времени. Только тренировки и все. — И все? — сурово сказала Сыльги, словно она и не боялась наказания Минхо. — Можно подумать, — добавила она. Плечи ее предательски дрожали, но остальные сделали вид, что не заметили этого. — А вы, госпожа Айрин, — Минхо недобро посмотрел на нее. — Вы, как зачинщица, будете наказаны больше всех. — Мне тоже пойти в зал? — пожала плечами девушка. — Или собирать вещи? — О нет, так просто вы не отделаетесь, — сказал Минхо. — Ваше наказание будет как раз таким, от которого у вас будет болеть голова не месяц, а больше. Вы ведь ненавидите людные встречи? И не любите контактировать с незнакомыми людьми, в особенности мужчинами, так? — Было бы странно, если бы любила, — отвернулась Айрин. — Заставите меня сутки напролет разговаривать с незнакомцами? — Нет, — отмахнулся тот. — Я сегодня приглашен на ужин с акционерами. Все, как вы любите — множество богатых пожилых мужчин, которые любят смотреть на таких, как вы. Будете сопровождать меня. Улыбаться им, болтать, вести себя именно так, как они того хотят. Ясно? — Вы меня не заставите, — Айрин сжала кулаки. — Я просто соберу вещи и уйду отсюда. И это все. — Пожалуйста, — Минхо развел руками. — Неустойка будет такой, что еще ваши дети буду оплачивать ее. К тому же вы разрушите карьеру остальных. Мы объявим, что группы больше нет. Вы не настолько сейчас ценны, чтобы ради вас сохранить всех. Нам проще набрать новых трейни, послушных и талантливых, и начать все заново. Да, деньги потеряем, зато больше никаких капризов и точка. — Лидер… — пробормотала Сыльги, она отчаянно переводила взгляд с Айрин на Минхо, Венди просто плакала, представив, как возвращается домой, Джой делала вид, что ничего не происходит, а Йери о чем-то хихикала с корди, видимо, убеждая ту, что ей, Йери, нравятся ее наряды. С сомнением смотрела Айрин на эту четверку. Трое из них были глубоко неприятны ей, не вызывая ничего кроме раздражения, но была еще и Сыльги… И разве могла она просто взять и решить их общую судьбу… — Я пойду, — выпалила она. — Но не ради вас или ради группы. Она прошла к двери, обернулась и медленно смерила взглядом всех сидящих. — Я ради себя пойду, — сказала она с гордостью. — Может, даже повеселюсь там всем вам назло. *** Когда Дженни поправилась, Тедди Пак записал ее к известному хореографу, известному тем, что все его постановки были обречены на успех. Только ее — несмотря на пластичность Пранприи или тонкость Джинни Пак. Трое остальных смотрели с завистью, как Дженни садится в машину и едет заниматься. Она стала признанным центром — новая группа будет крутиться вокруг нее. — Почему? — рыдала Миен, заламывая руки. — Ведь я пою лучше! — Лучше, — кивал Тедди. — Но ты не настолько хороша, Миен-а, уж прости. Ты обречена быть вокалистом средней руки, будь у тебя уникальный голос, я бы делал ставку и на тебя. Если хочешь обрести успех, держись за Дженни Ким, группа с ней станет точно успешной. А там я и тебя раскручу. — А я? — звонко спрашивала Джинни. Она держалась воспитаннее, чем Миен, но ее сердце тоже было разбито. — Вы всегда говорили, что я уникальная трейни. Вы хвалили меня. — Так и есть, — ласково приговаривал Тедди. — Я ведь нашел тебя первой. Ты мое любимое дитя. Вот только нужно повзрослеть. Дай себе волю. Беги за солнцем, оно у тебя в крови. Но не смотри на других. Ты им проигрываешь. Пранприя не решалась подойти к продюсеру и спросить что-нибудь. Она знала, что второй после Дженни является она, и гордилась этим местом. Она нигде не ошибалась — танцевала и читала рэп даже лучшее ее, если б она еще умела так петь — но тут она всегда готова была уступить дорогу Дженни. И Пранприя отлично понимала, почему иногда Тедди с таким удивлением отмечает, какие длинные у нее руки и ноги. Она была, что называется, модельной внешности — это ее фишка, в будущем любая одежда будет красиво смотреться на ней. И все-таки ей было больно, очень больно — если бы он хотя раз похвалил ее… Или нанял бы ей известного педагога… Или… — Твое единственное преступление, — сказал он ей как-то вечером, когда она подошла к нему, — Твоя национальность, Пранприя-ши. Ничего кроме. Ты замечательно талантлива, у тебя большое будущее. Но в этой стране успеха могут добиться только корейцы. А ты, к сожалению, всего лишь тайка. — Всего лишь? — оскорбленно заметила она. — Я? Я? — Когда я был маленьким, — вспомнил Тедди, — моя мама всегда говорила, что японцы считают нас и китайцев людьми второго сорта. За это мы скрытно ненавидим их — и это нормально. Но презрение, которым они одаривали нас веками, отразилось и на нас самих. В отместку мы презираем любые другие народы за то, что они не корейцы. Все просто. Это то, что противно нам самим. Но это уже часть нас. Прости. Никогда девочка по имени Пранприя не сможет стать супер звездой в стране под названием Корея. Он сказал это и погладил ее по голове — она предпочла бы, чтобы он ее ударил. В тот вечер многое стало понятно Пранприе — и неловкие взгляды сокурсников, и виноватый тон матери, и предостережения отца. Понятно стало, почему другие трейни из Тайланда сторонятся друг друга, как только подходит время дебюта, понятно стало, почему гордая маленькая Чеен обходила ее стороной, все понятно стало. Она вспомнила, как неловко отпускал ее руку Чонгук, когда однажды провожал ее домой, и ему встретился какой-то его товарищ. Как долго и искренне он извинялся — чтобы потом променять ее на истинную кореянку по имени Дженни Ким. Ей стало понятно гораздо больше, чем все — и она перестала быть самой собой. Она растворилась в собственном акценте, в тайских привычках, в воспоминаниях о доме. Ей было больно и плохо — и она немного презирала себя за то, что впервые в жизни стыдилась собственной крови. — Я больше не хочу быть Пранприей, — сказала она твердо Тедди на следующий день. — Поменяйте мне имя… — Но… — Тедди вспомнил недавний разговор, поменялся в голосе, подумал. — Понимаешь, даже если мы дадим тебе корейское имя… Все равно репортеры раскопают, откуда ты. И тогда будет уже поздно. Ложь никто не приветствует… — А кто сказал, что мне нужно ваше корейское имя, а? — рассердилась девушка. — Много чести, Тедди-оппа. Я никогда не боялась признать, что я не кореянка. Я приехала в эту страну за своей мечтой — и если не найду ее тут, я поеду дальше. И дальше. И дальше. Никто не остановит меня. — Вот как? — спросил Тедди. За его спиной притихли Миен и Джинни. — Я хочу сменить имя, потому что Пранприю трудно произносить, трудно скандировать, трудно запомнить. Но новое имя тоже будет тайским. Его придумала моя мама. Пранприя всего боялась. Пранприя отчаянно ломилась в закрытые двери. Пранприя мечтала найти выход из положения. Такой была Пранприя. А новая я просто будет идти к своим мечтам и никаких больше сожалений. Никаких. — И как же будет звучать твое новое имя? — спросил Тедди. — Короткое и емкое? Как у Дженни, да? — Лалиса… — тихо проговорила Пранприя. — Меня будут звать Лалиса. Это имя нравилось моей маме до того, как я появилась на свет. Оно красивое и тонкое. Оно несет в себе силу. Я люблю это имя и никому не позволю считать его преступлением больше. — Лалиса… — пробормотала Миен. — Лалиса… — проговорила корди, которая тихо стояла позади всех. — Лалиса, — звонко сказала Дженни, вернувшаяся со своей тренировки. — А что… Мне нравится. Можно коротко — Лиса. Звучно и необычно. Тебе идет. Пранприя ответила ей улыбкой — самой теплой улыбкой на свете — так не умела улыбаться Пранприя, так умела улыбаться только Лалиса. *** Придя к Джису впервые, Юнги получил несколько жестоких уроков новой взрослой жизни — во-первых, невозможно было найти ее номер телефона или новый адрес, во-вторых, она не стремилась к контакту, несмотря на то, что отчаянно искал встречи с ней. И в третьих — его ломало изнутри из-за иллюзии близости. Джису была рядом — вот она тут, на всех рекламных проспектах, на билбордах, в журналах — но и невыносимо далеко была она. Нигде ее не было, словно и не встретились они в крошечном кафе и не радовалась она его возвращению. — Чему ты удивляешься? — сказал ему Намджун. — Она звезда. Тебе повезло увидеть ее, но во второй раз так не повезет. Лучше сразу забудь ее. Так будет лучше. — Забыть? — Юнги крутил прядь на пальце, задумчиво рассматривал ночной Сеул в окно. — А ты думаешь, получится у меня забыть, а? Просто взять и забыть. Целую вечность не мог, а сегодня смогу, да? — Я знаю, звучит глупо, — Намджун наливал горячий чай, ставил на стол, рассматривал друга. — Джина отпустил, может и тебя отпустит, а? Она не единственная. Она далеко не единственная. Ходят слухи, разные обсуждения… Зайди в любой чат. Увидишь всякое. — Ты про этого Джунмена? — Юнги открывал фото с рекламы мюзикла. — Джин говорил, они на репетициях даже не разговаривали… Вообще. — Или про Сон Мино? — он пролистывал скриншоты из клипа. — Он ей как старший брат. Видно же, что не интересуется ею. — Или про этого? Или про того? — он крутил телефоном в разные стороны, а ссылки приветливо открывались в новых вкладках — то один известный мужчина, то другой приобнимал Джису, пропускал вперед, фотографировался с ней рядом — и всюду она неизменно улыбалась, и всюду не принадлежала никому. — Я ее знаю, Намджун, — твердо говорил Юнги. — Хорошо знаю. Она не способна симулировать чувства. Не такая она. У Джису есть сердце, оно огромное и в нем есть место для всех. — И для тебя, наверное, так? — Намджун смотрел на друга, поворачивал голову, вздыхал — он помнил, как умирал от тоски по Айрин Сокджин, и знал чем это кончилось — она поманила его снова, и тот побежал, заранее зная, что рано или поздно все кончится. — Посмотри вот эту новую рекламу… — сказал Намджун, открывая последнюю вкладку. — Знаешь вот того парня… Его зовут Ханбин. Он лидер новой группы. Это их будущий клип. Выйдет на следующей неделе. — И зачем он мне? — спросил Юнги. — Какая мне разница? — Он встречался с Джису, когда та училась в академии, — сказал твердо Намджун. — А теперь смотри, кто будет играть в первом клипе тех парней. Узнаешь? И прочти внизу слухи… Говорят, что она вскружила голову сразу троим. У нее с ними обширная коллаборация. И продюсер общий. Понимаешь о чем я? Юнги послушно смотрел на яркую картинку — Джису в летящем платье кружилась по залу с одним парнем, второй держал ее за руку, а третий, тот самый Ханбин, нагибался к ней, чтобы поцеловать ее — и останавливался в миллиметре от ее губ. — Ты думаешь… — спрашивал он. — Ты веришь в это? Намджун… Скажи мне… Зачем? Зачем? — Она просто ищет славы, — с жалостью говорил Намджун. — И послушно делает все то, что просит у нее продюсер. Никто ее не осудит за это. Но и похвалить… Похвалить тоже не получится. Понимаешь, я не особо близок с ней, чтобы судить, но для нашего будущего, для нашего общего будущего я попросил бы тебя держаться от нее на расстоянии. — Хотя бы просто подожди, прежде чем бежать к ней и нести свое чувство, — искренне говорил Намджун. — И увидишь, возможно, нужно ли ей так сильно твое признание… Или же нет. Юнги слушал его и кивал — а с экрана на него смотрела красивая Ким Джи, которая держала руку другого мужчины в своей.