Травы цветут

«Господин О Сехун берет перерыв…» «Макне новой группы будет отсутствовать на мероприятиях в течение месяца» «Вынужденный перерыв способствует лучшему раскрытию — он будет стараться работать лучше и не разочаровать поклонников» «Достойный ответ молодого артиста — О Сехун берет перерыв, чтобы не оскорблять зрителей работой вполсилы» Газеты пестрели заголовками, статьи выплывали в поисковых сетях, а красивые фотографии Сехуна улыбались с самых разных ракурсов — выплаченные журналистам отступные позволили сохранить тайну, для зрителей и фанатов О Сехун просто приболел и решил немного отдохнуть. Ничего страшного или плохого. На самом деле все было иначе — и Джунмен с ужасом смотрел каждое утро на двери комнаты, в которой сейчас просиживал Сехун — менеджеры и продюсеры приезжали сюда по утрам, и всякий раз чертыхались и сердились — их главная рабочая машина снова вне себя, снова болен, снова пытается разрушить контракт. — Он портит все, к чему прикоснулся, — ворчал менеджер. — Я столько в него вложил. А он заладил — одно и то же всякий раз. Говорит, что хочет уехать, и все на этом. Как с ним говорить? — Должна же быть причина… — главный продюсер поправлял очки и внимательно всматривался в лица других солистов. — Если кто-то из вас знает… Другие молчали, деланно пряча взгляды. Сехун никому не стал тут другом, он был просто из той же команды и все — никому он не был дорог, никто его не полюбил. Он практически никогда не проводил время с ребятами, ничего им не рассказывал, не делился ничем. Он просто тренировался, ел и спал, а иногда пропадал из общежития — и все кончалось этим. Равнодушный и флегматичный — он не имел шансов стать душой компании. Того же Бэкхена, например, все любили больше — он мог насмешить глупой историей и поддержать любой разговор. А до Сехуна тут никому дела не было — как и ему до них. — Мы ничего не знаем, — честно ответил за всех Джунмен. — Он приехал расстроенным и перестал выходить из комнаты. Мы пытались поговорить с ним, но он отказывается рассказывать что-либо. Возможно, стоит найти ему доктора… Не терапевта… Психотерапевта, может… — Он здоров, — фыркнул менеджер. — Психика у него устойчивее, чем у других. Просто он бесится и потерял свои ориентиры. Если в ближайшее время он не вернется, ваше возвращение будет отложено. В ваших интересах вернуть его в группу. — Вернемся без него, какие проблемы, — пожал плечами Бэкхен. — Нас в группе двенадцать человек, переживем как-нибудь. — Визуально он сильнее всех вас, — напомнил продюсер. — Ладно, вы споете сами — но в клипе он должен появиться. Так что — за работу! Примите меры и верните его. Так будет лучше для всех нас, это последнее, что я говорю. Джунмен слушал ворчание парней, смотрел на продюсера — а потом вспомнил, как на днях написал Джису, не знает ли она что-нибудь о Сехуне — и вместо нее ему ответила ее менеджер, Сандара Пак. Она просила не беспокоить девушку больше и не писать ничего об О Сехуне. Она его не знает. Недобрые мысли роились в голове Джунмена — он был слишком умным, чтобы поверить в обычное расставание, ведь однажды Сехун и Джису уже расставались. Думал он долго, размышлял и день, и ночь, а на следующий вечер открыл дверь комнаты Сехуна запасным ключом, вошел туда и сел напротив, глядя в его небритое худое лицо. — Что? — буркнул Сехун. — Вали отсюда, хен… — Я буду сидеть тут ровно до тех пор, пока ты не расскажешь, — сказал Джунмен, — И я не уйду. — Тогда уйду я… — кивнул Сехун. — Я не собираюсь ничего никому рассказывать, это мое право, оставь меня в покое. — Хорошо, — кивнул Джунмен, в глазах его зажглись недобрые огоньки, — Но если твое молчание затянется, пострадает вся группа. И чтобы этого не произошло, я буду вынужден узнать правду любой ценой. — Будет меня пытать? — усмехнулся Сехун. — Нет, — покачал головой Джунмен. — Поеду домой к Ким Джису и поговорю с ней серьезно. Она мой друг детства. Думаю, правду я могу узнать и от нее. — Не надо, — серьезно сказал Сехун, чуть помолчав. — Не береди ей рану, хен. Я заслуживаю смерти за то, что сделал с ней… И поэтому я хочу бросить все. Я должен это сделать. — Если решение принято, я тебя не остановлю, — вздохнул Джунмен. — Пойду тогда переоденусь, не могу же я ехать к Джису в таком виде… Он обернулся, но не ушел, потому что твердая большая рука Сехуна уже придерживала полу его рубашки. — Не надо, пожалуйста, — выдавил из себя Сехун. — Не делай этого, хен. И вне себя от страха и боли — от сдавленного потаенного желания высказаться хоть кому-то он рассказал Джунмену обо всем, о чем тот хотел знать — и не желал вовсе. И про ревность, и про боль, и про страх потерять ее, и про Сон Мино, и про порванную на ней одежду, и про то, как отвратительно грязно, будто бы надсмехаясь над ней, он снова и снова бесчисленное количество раз насиловал ее тело и помечал ее — внутри и снаружи. Мир Сехуна кончился в ту страшную ночь — теперь настало время кончиться и миру Джунмена тоже. ***  — Ему нужен перерыв, — мягко сказал Джунмен, подбирая слова. — Отложите наше возвращение. — Ты с ума сошел? — кричал менеджер. — Сейчас? Ты?! Лидер! Я не верю своим ушам! — Я думаю, если вы не перестанете давить на него, он уйдет из индустрии, — сказал Джунмен. — Ему нужен перерыв. — Ты узнал причину? — спрашивал продюсер. — Ведь ты был у него вчера, не так ли? — Да, — кивнул Джунмен — перед глазами стояло мокрое от ненависти к самому себе лицо Сехуна. — И какая же она? Просвети нас, может мы сумеем понять твои мотивы! — Я не могу сказать, — честно добавил он. — Я ему обещал. Я сохраню эту тайну. — Одумайся, Джунмен-а! Твоя собственная карьера пойдет коту под хвост, — менеджер поднимал руки, — Сейчас вы должны выстрелить, такое удачное время — и перерыв! — Чем ты мотивируешь, когда просишь время? — спрашивал второй продюсер — он внимательно наблюдал за лицом Джунмена, и прекрасно понимал, что тот не шутит теперь. — Если мы продолжим, он перестанет доверять себе и нам… — Джунмен отпустил взгляд. — Он сорвется рано или поздно, но это произойдет не в стенах его комнаты… Это произойдет на публике, и тогда скандала нам не избежать. — Но причина должна быть весомой… Если уж ты лично просишь перерыв… — Она такая и есть, — Джунмен поклонился. — Как лидер, я несу ответственность за них всех. И я прошу дать время. Иначе группе точно придет конец. Переглянувшись, продюсеры и менеджер долго изучали Джунмена — он смотрел просто и спокойно, как будто сквозь них, хотя сердце его и пылало от гнева и боли. Он вдруг вспомнил маленькую девочку, которой обещал подарить красивый цветок — и теперь четко понимал, что цветка больше нет. И девочки нет. Остались раненные внутри Сехун и Джису — и мир теперь уже не станет для них прежним. — Пусть будет перерыв… — подумал главный продюсер. — Тебе виднее. Но я дам только месяц. За это время ты обязан привести его в порядок. Иначе я заставлю его работать, и тогда за нарушения он покинет группу навсегда. Это все. — Это действительно все, — подумалось Джунмену. Он остался в пустом зале после собрания, рассматривая красивый плакат с его группой на стене — ему вдруг стало страшно за свое будущее и за будущее Сехуна. Страшно и одиноко стало. Словно не было и нет теперь у них выхода. — Джису, — написал он в сообщение ей. — Я все знаю. Если нужна помощь, просто напиши. Оппа. Коротко и ясно — Сандара не поймет, если прочтет, а Джису не оскорбится, когда узнает. Ответа, конечно же, не будет долгое время, но суть не в этом. Джунмен продолжить жить обычной жизнью — ел, спал, размышлял, ничего интересного или важного. Сехун начал выходить из комнаты — сидел у окна и смотрел туда, пытаясь понять, как жить дальше и стоит ли. Время шло — дни сменялись неделями, земля не сошла с орбиты, и мир остался прежним. — Спасибо, — прочел он как-то утром в своем телефоне. — Спасибо тебе. Он как-то сразу понял, кто написал ему это и почему — и двух этих слов хватило, чтобы сердце Джунмена согрелось полностью. Он почувствовал себя счастливым — даже если Сехун и пытается упасть, Джису уже поднялась на ноги. Однажды он расскажет это им обоим. *** Джису заболела внезапно — похудела и побледнела — что бесспорно только украсило ее красивое личико. Сначала она перестала есть, потом стала сонливой и уставшей. Сынхун сетовал на ее переутомление, Дара выкраивала для нее выходной или еще один. Потом ей стало дурно на презентации клипа Айкон. Потом на съемках. Джису теперь не терпела ни резкие запахи, ни звуки — она снималась, позировала, работала идеально и без помарок, а потом просто шла и выталкивала из себя все съеденное и выпитое, и всякий раз чувствовала себя разбитой полностью. — Если это булимия, я умру, — плакала Сандара. — Я просила ее похудеть месяца два назад, но, кажется, она поняла меня слишком буквально. Это я все испортила! — Может, у нее проблемы с родителями… — Зико чувствовал себя полноценным управленцем. — Она же девчонка… Поговорите с ней пару раз чувственно и вдумчиво, и все пройдет. — Она просто слишком перенервничала из-за того парня, — размышлял Сынхун. — С ним она буквально светилась — без него просто чадит. Но рано или поздно все равно все закончится. Дадим ей время, она придет в себя. Время они ей дали, но в себя Джису не пришла — упала в обморок посреди репетиции. Рухнула — Бобби едва успел подхватить ее. Госпитализировали в частную клинику, закрытую и дорогую. Сынхен и Зико занялись репетицией, а Дара, рыдая от страха — без Джису ее жизнь снова станет серой и скучной — с ужасом помчалась в больницу, ожидая услышать самый страшный диагноз из всех — рак, психоз, анорексия… — Она беременна, — просто и спокойно сказал доктор, поправляя очки. — У нее токсикоз. Раннее осложнение. Если мы не госпитализируем ее, могут присоединиться осложнения. — Что? — переспросила Дара, так и оставшись стоять на том же месте. — Что вы сказали? — Беременности всего четыре или пять недель, — доктор посмотрел на снимки. — УЗИ показало маточную форму беременности, что радует. Однако она молода, а первая беременность в таком возрасте вполне может осложниться ранним гестозом. Что мы и наблюдаем. — То есть… — Дара едва не рухнула на пол. — Ее тошнота, похудение, отсутствие настроения… — Ну это же ясно, — развел руками врач. — Вы не смотрите медицинских сериалов? Ранние признаки беременности. Ваша младшая сестра скоро станет матерью. Поздравляю вас. Вы ведь ее ближайший родственник? — Я… — бормотала Дара. — Я. Она глухо выслушала наставления, подписала бумаги, а потом просто зашла в палату к Джису и села рядом. Джису лежала с непроницаемым лицом и смотрела в стену — сухая и неподвижная, как кукла. — Ты знала? — спросила Дара. — Знала, я уверена в этом. — У меня была задержка, — Джису повернула голову. — А потом я подумала, что мне все кажется. Все. И то, что было, и то, что теперь будет. — А что будет? — Дара с ужасом посмотрела на Джису. — Боже ты, конечно, молода, но не ребенок же. Нужно было подумать, подумать! Почему ты не предохранялась? Почему не заставила его? — Мы всегда предохранялись, — Джису задумчиво посмотрела на Дару — как на глупого ребенка. — Он не хотел ребенка, по крайней мере, пока. До того дня… — До того дня? — у Дары похолодели руки. — Ты в своем уме, Су? Все кончится теперь! Ты понимаешь? Ты просто решила завести ребенка, так? — Он меня изнасиловал, онни… — Джису отвернулась — но пережитая боль лишила ее возможности плакать. — И не один раз. И он не пытался защититься тогда. И просто ушел. Он был пьян, наверное, поэтому не сдержался. С того дня я его больше не видела. А во мне живет ребенок, ребенок, который появился из моей боли и моего страха. Странно, правда? Дара ее уже не слушала — заливалась слезами, горячо и по-настоящему, упала на постель к Джису, обнимая ее — и ничего теперь не слышала она и не видела, ничего. Только вспомнила, как много лет назад, накануне своего собственного дебюта Дара влюбилась в красивого и влиятельного участника популярной группы… Как они гуляли, как он обещал ей целый мир, как красиво ухаживал за ней… Они занимались любовью везде — как влюбленные — украдкой и почти на виду, и тут и там, везде и всюду. А кончилось все просто и как обычно — он уехал на гастроли, а Дара сделала тест и поняла, что ее дебют может быть отложен. Вот только участник группы решил иначе… То, что сделала Дара много лет назад, теперь предстояло сделать и Джису. Без вариантов. — Я простила его, — рассказывала она Джису — горячо и открыто, словно потеряла смысл молчать. — Я простила, потому что мы оба не готовы были к детям тогда. А потом все кончилось. Мы больше не смогли смотреть друг на друга, мы стали чужими. И теперь я ничего не чувствую к этому человеку. Его словно больше не существует для меня. Джису слушала ее — вспоминала, как однажды, сразу после дебюта стала свидетельницей ссоры между Дарой и Чхве Сынхеном, как он грубо парировал ей, а она в слезах кричала, что это он испортил ей жизнь. Ответ лежал на поверхности — но Джису поняла его только теперь. Вот почему они стараются не работать рядом. Вот почему Дара-онни плачет теперь. — Я не избавлюсь от ребенка, — твердо сказала Джису. — Я не хочу этого делать, онни. Я знаю, ты считаешь, что это было бы правильно, но я так не поступлю. — А… — Дара подняла мокрые глаза и внимательно посмотрела на Джису — так дети смотрят на взрослых, непонимающе и с уважением. — Ты понимаешь, что сказала сейчас? — Я не могу его убить, — Джису опустила глаза. — Если я сделаю это, я возненавижу себя до конца дней. — Но ты не можешь забеременеть сейчас, — Дара ломала руки. — У тебя другой имидж, ты должна казаться чистым ребенком, ты не можешь просто взять и уйти в материнство. — Конечно, могу, — Джису улыбнулась. — Разве это не станет самым важным делом в моей жизни? Разве я не должна просто взять и сделать все, чтобы ребенок родился? Онни… Почему такие простые и правильные вещи кажутся тебе неправильными? Разве я не могу стать матерью? Она говорила спокойно, и Даре казалось, что мир поменял орбиту на глазах, а она сама сошла с ума. Джису казалась взрослой и настоящей –а Дара теряла рассудок на глазах. Что говорит эта девочка? Что она несет?.. — Этого не будет, Су… — Дара старалась, чтобы ее голос звучал строго и спокойно. — Ты не можешь. Ты не поступишь так. — Я не могу поступить так с ребенком, — твердо сказала Джису. — Он уже есть, и я его сохраню. — О Сехун не женится на тебе! Это трус, наверняка, сбежит, если узнает. — Мне не нужна его жалость, я не собираюсь говорить ему. Я уеду к родителям в родной город. — Журналисты разрушат твою репутацию! Они пустят слухи, любой, на кого ты смотрела, будет приписан в отцы. — И пусть. Меня их ложь уже не заденет — я забеременела, и я рожу ребенка. Все. — Но ты все еще в Корее живешь… — взмолилась Дара. — Тебя смешают с грязью, если ты родишь ребенка вне брака! — А если я не рожу его, тогда я перестану жить вообще, — Джису устало закрыла глаза. — Мне все еще дурно, онни. Я не хочу ссориться или спорить. Поговорим позже, хорошо? — Хорошо, хорошо, — Дара машинально встала, посмотрела на часы — так много времени прошло. Ее словно осенило — Джису слаба, а у нее должно получится. Она осторожно взяла сумку и вышла, прикрыв дверь. — Я приду завтра, — сказала она Джису. — Ни с кем ни о чем не говори. Это все. И никуда не выходи без меня. Я обдумаю все и придумаю, как тебе помочь. — Если я оставлю ее в больнице, Сынхен не узнает, — подумала Дара. — Я найду выход, если украду немного времени. Рано или поздно она поблагодарит меня, если я решу ее проблему за нее… Я сделаю это, я не позволю Джису разрушить ее жизнь вместе с моей собственной.