Травы цветут

В голове у Джису было пусто и спокойно. Она не спала — лежала на стерильной больничной кровати и изучала голые стены. Никаких обид и боли тоже никакой больше не было — ничего — только одна-единственная обнаженная нежность. Да и немного теплоты — к самой себе, к родителям, к Сон Мино, даже к Даре-онни. И к ребенку внутри нее. Она не думала никогда, что такое может произойти в ее жизни. Теоретически — да — она догадывалась, что отношения между мужчиной и женщиной, между Сехуном и ею могут привести к семье, к потомству однажды. Но все это оставалось эфемерным и загадочным, все это было впереди — и не казалось правдой. Она должна была сначала много работать, получить признание, построить свое будущее, помогать Сехуну, а потом выйти за него замуж — и вот тогда, тогда лишь родить от него ребенка. Или даже двух. Или трех. Теперь, конечно, такого уже не будет. Не будет ничего — даже шанса на правильную историю у нее больше нет, Сехун все разрушил, стер, превратил в пустоту. В ней живет его ребенок — но он никогда не узнает об этом. Он вообще никогда больше не увидит ее, если даже наберется смелости, они никогда больше не поговорят, никогда не сядут напротив друг друга, не протянут друг другу руки, она никогда больше не сможет довериться ему, а он никогда не увидит в ней будущую жену или хотя бы просто подругу. Все кончилось той страшной ночью, окончательно кончилось, оборвалось, когда он в ответ на ее жалкие попытки спастись снова и снова насиловал ее, все кончилось — но боли Джису больше не чувствовала. Ничего не было — только сердце ее ребенка, которое отчаянно билось внутри, словно напуганное словами Дары. — Я тебя никому не отдам, — твердо сказала Джису, — Я оставлю тебя. Ты обязательно родишься. У тебя будет будущее. Она еще до конца не осознавала, как будет жить теперь. Весь мир отвернется от нее — возможно — но найдутся те, кто примет ее и такой, найдутся те, кто поймут ее выбор, найдутся люди, которые полюбят ее ребенка не меньше ее самой — и уж точно она никогда не пожалеет о принятом решении. Принцесса повзрослела слишком рано, но теперь Джису обрела новый смысл, чтобы жить без страха и сомнений. Она готовилась стать матерью, а это совершенно новый титул, короны у него, конечно, нет, но зато он лучше всего, что могло бы случиться с ней в этом мире — и Джису была счастлива. Даже после того, как был зачат ее ребенок, после слов Дары-онни, после мыслей о мрачной безотцовщине, как будущем ее ребенка, она все равно была счастлива. И лишь единственному человеку на свете она хотела рассказать об этом. Не матери — та давным-давно позволила дочери стать взрослой и самостоятельной. Не Дженни — та узнает, когда придет время. Не Сехуну — тот не узнает никогда. — Мино-оппа, — счастливо сказала она в трубку, когда тот ее снял, — Я в больнице. — Я знаю, — выдавил он из себя. — Дара сказала всем, что ты переутомилась и нуждаешься в отдыхе. Но ведь на самом деле это не так, да? Не так же? Он чувствовал Джису на расстоянии — слишком близок был к ней, и Джису в очередной раз благословила и его, и его доброе сердце, пусть у Мино все в жизни будет лучше, чем у нее, он заслуживает. — Я беременна, — сказала она радостно. — Поэтому, наверное, онни права. Мне теперь нужен отдых, много отдыха. — Беременна… — повторил за ней Мино. Но он не поздравлял ее и не спешил радоваться вместе с Джису. Он молчал — словно ждал чего-то — и это молчание разбивало ей сердце. — Ты будешь рожать этого ребенка? — уточнил он, словно речь шла о чем-то несущественном. — Ты решилась рожать его? — Оппа… — Джису подняла голову, словно защищаясь. — Если еще и ты скажешь, что я не должна этого делать, я точно сломаюсь. Пожалуйста, не говори ничего. Пожалуйста. — Да нет… — пробормотал он. — Не буду, конечно. Можно я приеду? — Нет… — вырвалось у Джису. — Я не хочу кого-то видеть. Я ничего не хочу. Никто не подойдет ко мне, пока этот ребенок не родится и не будет в безопасности. Я не позволю никому переубедить меня, я, я… — Джису-я, — мягко сказал Мино. — Я не буду переубеждать тебя. Я просто хочу быть уверен, что ты на самом деле хочешь этого. И если это твой выбор — я приму его. Я приму любой твой выбор. Любую тебя. Он говорил так правильно и спокойно, что Джису вдруг замолчала — и заплакала, как испуганная маленькая девочка. Такие слова должен был сказать не Сон Мино, которого она знала чуть больше года, который не был ей родственником, который не был ничего должен ей. Такие слова могла бы сказать ей Дара или мать, или сам Сехун — и теперь только Джису поняла, дальше по жизни она еще не раз столкнется с человеческим равнодушием или жестокостью. И ее ребенок тоже. Ей придется защищать и его, и себя, и возможно, это не всегда удастся ей. — Спасибо, — пробормотала она, вытирая слезы. — Спасибо. Мино молчал на другом конце провода — вытирал свои слезы. Сердце ее сжималось от боли и несправедливости, и все-таки он должен был спросить то, что собирался спросить. — Ты скажешь Сехуну сразу или потом? — выдавил он из себя. — Никогда, — сказала Джису. — Никогда не скажу… — Ты скажешь Сехуну… — утвердительно сказал Мино. — Ты должна, Джису-я. Не ради себя, а ради ребенка. Это твой ребенок. И его тоже. Он должен знать. Он говорил спокойно и уверенно, словно другого выбора у Джису не существовало. Говорил так, будто бы заранее знал, как будет лучше в ее истории, без лишних сомнений и страхов. Он не хотел больше впускать Сехуна в историю Джису, но теперь никто — ни он, ни сама Джису — не могли влиять на все это. Хотят они этого или нет — нерожденный ребенок навсегда связал и Джису, и Сехуна — и никто не может прервать это так или иначе. — Ты скажешь Сехуну сразу или потом? — еще раз спросил Мино. — Потом скажу, — выдавила из себя Джису, — Потом. А ты, оппа, приезжай ко мне завтра, ладно? Если, конечно, у тебя будет время. Она вдруг отчаянно и ярко захотела увидеть своего главного друга — и Мино почувствовал снова, как рвется напополам его сердце, но боли он теперь тоже не чувствовал. Теперь он был счастлив по-настоящему. *** Мир, в котором теперь жила Айрин — существовала — принадлежал Джунмену. От начала его до конца. Полностью. Он создал его — и теперь все, что оставалось ей, это только подчиниться ему и принять на себя этот выбор. Ничего другого. Ничего больше или меньше. Дважды он изменил ее жизнь — и даже не оставил ей выбора. Впервые, когда предложил ей встречаться, во второй раз, когда оставил ее навсегда. И теперь он менял ее мир в третий раз, спокойно и без сомнений — просто взял и оставил за собой выбор, дескать, он может, он имеет право, почему бы и нет. Айрин осталась в тяжелой ситуации — она не могла возразить ему, поскольку им двигали благие намерения, она не могла противостоять ему, потому как до сих пор любила его, но и подчиниться ему не могла — она все еще хотела жить, верила в себя и мечтала однажды навсегда попрощаться со своим прошлым. Но мир вокруг нее все еще принадлежал Джунмену. Он сам его создал. Странный мир — Минхо с его правилами и амбициями, группа, продюсеры и деньги, которые она теперь зарабатывала. Не было ничего такого, что могло бы согреть ее, не было доверия или дружбы, не было свободы или любви. Айрин больше не доверяла никому в группе, даже милой и спокойной Сыльги, не рвала наряды, не ставила условий. Теперь она работала на сто пятьдесят процентов и все. Потом ела и спала. И иногда звонила домой. Все. — Ты так красива, — говорили ей корди. — Твое лицо — твой главный козырь. Тебе ничего не нужно — только оставайся такой же красивой, какая ты есть. Можешь молчать и улыбаться, ничего другого тебе не нужно. Так она и делала — пела посредственно, играла посредственно, эмоций живых и настоящих у нее не было. Было только ее красивое лицо. И был Джунмен, который однажды из жалости порекомендовал ее своему другу, Минхо. — Я бы набил ему морду, — честно сказал ей Сокджин, когда она, не выдержав, рассказала ему. — Чертов Сухо. — Он, наверное, хотел мне помочь, — предположила Айрин. — Он, наверное, просто хотел помочь мне. Ведь я даже несчастный кастинг не смогла пройти. И плюс он меня бросил. — Кто дал ему право считать, что ты не справилась бы без него? — спросил Сокджин. — Он, видно, до сих пор считает тебя своей собственностью. Я бы набил ему морду. И удалил бы все его номера. Тебе стоит просто сделать вид, что его не существует и… Он вдруг замолчал — и Айрин почему-то страстно захотелось, чтобы он был сейчас рядом, а не в своей студии. Она хотела обнять Сокджина. Хотела прижаться к его груди и почувствовать тепло настоящего неравнодушного человека рядом с собой. Друга, в первую очередь. — Но, с другой стороны, он помог тебе… — добавил Сокджин, помолчав. — Так или иначе тебя действительно заметили. Ты стала известной, о тебе все говорят. Везде и всюду ты, Айрин. Мужчины мечтают только о тебе. Группа довольно популярна. Ты на плакатах и календарях… Думаю, одно его вмешательство стоит того… — Но я бы хотела добиться всего этого самой… — вырвалось у Айрин. — Не хочу быть обязанной ему. — Ты и не будешь ему обязана, — успокоил ее Сокджин. — Будь ты посредственностью или дурой, ты не смогла бы дебютировать. И уж точно не понравилась бы всем этим людям. Ты работала, ты трудилась, ты победила. Это только твоя победа. Он к ней отношения не имеет. Айрин положила трубку, посмотрела в зеркало. На нее оттуда смотрела молодая красивая женщина с потухшим взглядом, на дне которого еще тлели угольки. Не такой себя хотела она видеть, но ей понравились слова Сокджина. Даже если Джунмен и менял ее мир под себя, вмешивался в ее историю обеими руками — все равно она та, кто она есть, только благодаря себе. Не он пел за нее на сцене, не он позирует вместо нее, не он помог ей одержать ее первую осознанную победу. — Это все я, все мое… — сказала сама себе Айрин. — И останется моим. Больше Ким Джунмен в мою жизнь никогда уже не влезет. Мир, в котором она жила, все еще принадлежат не ей, конечно, но она уже была готова попробовать вернуть его себе. *** — Вынужденный перерыв, да? — расхохоталась Момо, красивая избалованная японка, которая готовилась дебютировать в ближайшие месяцы. Бэкхен поднял голову, прищурился — почти весь ино-лайн новой группы в этом клубе по понятным причинам — тут хорошая выпивка и хорошая музыка, посетители только айдолы и трейни и никаких журналистов. Ему нравилась Момо, она красивая и знает себе цену, с такой можно только общаться, если свяжешься серьезно — она обдерет тебя как липку. — Из-за нашего макне, — лениво ответил Бэкхен. — У него временная депрессия. — Что с Сехуном-ши? — спросила Цзыюй, она стояла поодаль со скучающим видом — все еще первая холодная красавица Сеула, но глаза ее загорелись при упоминании щенка, и Бэкхену все стало понятно. — Могла бы и сама его спросить, — ответил тот. — Я ему не адвокат. И уж точно не друг. — Потому что дружить с оппой никто бы и не стал, — Сана, еще одна японка, которую Бэкхен хорошо помнил по мюзиклу Джунмена, смотрела гордо и дерзко. — Оппа вредный и плохо воспитан, а еще оппа не пропускает ни одной юбки. — Работа у меня такая, — отшутился Бэкхен. — Но работаю я всегда хорошо. По крайней мере проблем своей новой группе не приношу. В отличие от некоторых. В его голосе звучало раздражение — и девушки сразу поняли, неприятно брать перерыв сразу после дебюта, когда ты на пике популярности, да еще и из-за психологических проблем. Они все читали статьи и думали, что Сехуна просто почти поймали на каком-то скандале, но по словам Бэкхена видно, что проблемы куда серьезнее. Если пронюхают журналисты… Тогда карьера Сехуна может кончиться сразу и тут же. — Ладно, не злись, — Момо улыбнулась. — Если Сехун страдает из-за того, что ему Цзы не отвечает, мы заставим ее сходить с ним на свидание, идет? Тогда он уж точно развеселится. — Заставьте, — пожал плечами Бэкхен. — Сдается мне, он надолго засел, раз уж сам лидер просил для него перерыв. Да и он лицо группы, без него активничать мы не можем. Поэтому будем ждать. — Я тут не при чем, — гордо сказала Цзыюй. — Мы общались не так серьезно. К тому же он сам забывает поздравить с важными датами да еще и иногда хамит в комментариях. — А о тебе никто и не говорит… — Бэкхен не удержался — желание щелкнуть по носу заносчивую красотку было сильнее осторожности. — Даю слово, он просто расстался с Ким Джису, за которой бегал все это время, или она нашла кого-то поумнее… Вот теперь и заливает горе алкоголем. — Ким Джису? — переспросила Сана. Она хорошо помнила красивую и воспитанную актрису с медовым голоском, с которой подружилась во время мюзикла — время от времени они до сих пор писали друг другу, желая удачи или обсуждая очередные премьеры. — При чем тут Ким Джису? — При том, что он носился вокруг нее все это время, — Бэкхен понял, что сболтнул лишнего, но молчать уже не мог. — Она ведь многим нравится. Тот же Джунмен с ней дружит, по крайней мере, она приезжала в общежитие к нему. Да и я с ней в неплохих отношениях, — соврал он. — А вот Сехун, по-моему, даже кое-какие шаги предпринимал. Вот только сейчас она окружена красивыми парнями, наверное, найдет способ пристроить себя повыгоднее. Учитесь девочки. А причина депрессии Сехуна точно она. Да так ему и надо. — Вот как… — Цзыюй равнодушно отвернулась. — Да уж… Глупо. В сердце ее кипела ненависть пополам с раздражением — взять и променять ее молодую и красивую на простую актриску… Чертов Сехун, он еще не знает, с кем связался. С раннего детства Цзыюй не привыкла проигрывать. Она хорошо училась, старательно репетировала — и уж точно была уверена, она самая красивая тут и всегда. Бэкхен уже однажды упоминал про Ким Джису, она тогда еще пролистала ее профиль, порасспрашивала Сану — и сделала вывод, она ей не проигрывает ни в чем. Однако ей О Сехун умудрялся не отвечать, а вот актриске значит предлагал отношения… Просто так это оставить она точно не могла. Однако она прекрасно понимала — Бэкхен сейчас изучает ее лицо внимательно, наслаждается ее злостью, и она тоже решила показать ему, что не так проста. По крайней мере, пусть знает, с кем имеет дело. — Оппа, — сказала она. — У тебя устаревшие сведения… Насколько я знаю, Сехун-ши общался с этой девушкой давно, а потом уступил ее вашему лидеру, он сам мне сказал. В депрессии же он из-за того, что отменили его сольные съемки. Да и его мать нездорова. Джису-я тут не при чем. — Вот как… — Бэкхен задумался. — Правда? А откуда у тебя такие сведения, малышка Цзы? Может, он тебе лично сказал? — Может и лично, — ответила она. — Ты еще в прошлый раз ничего не понял… Я же тебе тогда еще намекнула. Жаль, что до тебя так долго доходит. — То есть… Ты встречаешься с ним? — уточнил Бэкхен. — Это не блеф? И это точно не в твоей голове только? — У нас свободные отношения, — развела руками Цзыюй. — Но влюблен он только в меня, он сам так сказал. К тому же хотел с моими родителями познакомиться. Жаль, я запретила. Всему свое время. Хочет быть со мной — пусть соответствует. Она вздернула носик и отошла от дивана — ее тайваньские подружки, молодые трейни, ждали ее. Момо и Сана уважительно смотрели ей вслед. Им нравилась гордость Цзыюй и то, что она умела ставить на место даже таких прожженных жизнью мерзавцев. Однако они обе прекрасно знали, что она лжет — хотя и не были уверены в том, что лжет полностью. Улыбнувшись Бэкхену, они поспешили закончить общение. Бэкхен же задумался над словами Цзыюй — может ли быть правдой то, что она так спокойно рассказала ему. Он набрал номер знакомого журналиста — тот сам оставил его ему. Ранее Бэкхен хотел слить тому информацию о Сехуне и Джису, но теперь боялся показаться дураком. Если дело совсем не в Джису, значит Сехун просто вмешался в легкую интрижку. Отношения с популярной актрисой могли бы быть опасны для группы, но Цзы еще не дебютировала, она просто трейни. Значит, ни группе, ни Сехуну лично это не навредит — так, слегка добавит популярности. — Что же… — подумал Бэкхен. — Я покажу вам обоим, как портить активность группы из-за тупых бессмысленных отношений. Пора бы вам научиться уважать старших.