Травы цветут

Для Намджуна настали светлые времена, когда он осознал самую важную в своей жизни вещь — музыка рождается из его сердца, льется потоком, создает свои миры, когда он пишет для самых любимых людей на свете. Она появлялась, когда он принимал душ и пил свой утренний кофе, когда болтал с охранником на парковке или когда оплачивал счета — время от времени в голове появлялся ритм и рождались слова, столь прекрасные, что дыхание замирало в груди. Намджун рождал музыку — музыка лилась рекой, и иногда принимала вид витиеватых нот на бумаге — и он благодарил бога тогда. Не получалась музыка — когда его просили написать на продажу, когда тот, кому он пытался написать, не был одним из его друзей, когда просили написать о том, о чем он понятия не имел — Намджун мог просидеть ночи напролет, но музыка не появлялась, а для того, чтобы она появилась, нужно было нечто большее, нежели вдохновение. Нужна была надежда — а надежды свои он возлагал только на тех, кто был с ним в одной упряжке. — Ты просто повернутый на своих друзья, что еще сказать, — говорил Юнги. — Ничего другого у тебя и не получится, — смеялся Хоби. — Ты можешь писать только для нас. — По-моему у тебя просто не хватает желания писать для других, — улыбался Тэхен. — Я бы тоже не смог отдать что-то свое другим. — Просто ты влюблен в то, что делаешь, а влюбленным можно быть только однажды, — бросал Сокджин, не отпуская телефон из рук. — Я думаю, хен, ты еще неопытен и наивен, — жестко отпускал Чонгук. — А вот когда пройдет время, твоей музыкой будут говорить миллионы. — Что это значит? — слова последнего больно задевали Намджуна. — Ты считаешь меня бесталанным? — Напротив, — пожимал тот плечами. — Ты богом поцеловал в затылок — музыка у тебя в крови, но вот подумай только, просто определись — сможешь ли ты отдать свой талант в обмен на бумажки, пусть и с водяными знаками. Эквивалентен ли твой талант машине или столичным апартаментам или поездкам, хотя бы чему-нибудь? — Нет, — честно говорил Намджун. — Нет. — Потому-то ты и должен писать только так, как хочешь сам, — мягко говорил Чонгук. — Потому что после тебе не будет больно или обидно. Ты будешь чувствовать себя полным и настоящим. И если вдруг мы прервемся как-нибудь или остановимся, тогда не будет сожалений. Боль — да, но не сожалений. — А ты испытывал когда-то сожаления? — с интересом спрашивал Юнги — в этот момент между пальцев у него был зажат карандаш, и он отчаянно выводил на бумаге буквы и слова, буквально исписывал каждый сантиметр — и вдохновением были они оба, Чонгук и Намджун. — Да, — сказал Чонгук. — Я жалею, что разбил искреннее чувство ради собственной прихоти. И сделал это снова позже. Он рассмеялся — глупый мальчишка — на лице заиграла улыбка. Дети всегда выжимают из себя смех, чтобы не заплакать. — Мое сожаление принимает отчетливый вид и запах, когда вижу свежие розы в утреннем магазине, — сказал он. — Мое сожаление пахнет розами. И поет так, как поет Чимин. Вот оно мое сожаление. В этом не было ни слова о Дженни или Намджуне — но все правильно поняли его слова. Юнги не стал дожидаться, когда кончится день, он дописал лист, выкурил сигарету, замотал шарф вокруг шеи, торопливо вызвал такси, и долго потом стоял у ее общежития, пряча озябшие руки в карманах своего пальто. Джису не приехала — зато приехал высокий худой парень в длинной куртке. Стоял у двери, дергая за ручку, потом долго что-то наговаривал в домофон, а потом с сожалением отошел от дома, сел на лавочку, закрыл лицо руками и заплакал. Плакал так, как должен был плакать Чонгук, когда вспоминал о своей боли, плакал как ребенок — и Юнги сразу понял, у них есть что-то общее. Он подошел рядом и сел на лавочку. — Она не хочет тебя видеть? — спросил он. — Она уехала, — сказала парень. — Но когда приедет, ничего не изменится. Я уничтожил ее сердце, больше она не впустит меня в свою жизнь. — Почему? — Потому что я получил великое счастье, о котором не мог мечтать, но не сумел сберечь его. Я убил любовь лучшей женщины на свете. Я не достоин ее. Я не был достоин ее с самого начала. — Тогда почему она выбрала тебя? — Потому что любила другого, а он не любил ее. Он не заметил ее, и она хотела просто наполнить свое сердце любовью. Я был рядом, и она заметила меня. А когда на меня снизошло это счастье, я не сумел сберечь его. Теперь она никогда не простит мне то, что я совершил. Если она решит вообще не замечать меня, это будет правильно и верно. — Тогда почему ты плачешь? — Потому что я эгоист и ничего не могу с этим поделать. Я хочу ее рядом с собой, я люблю ее. Я готов на все, лишь бы и она любила меня снова. У Юнги сжались кулаки, отчаянье и злость охватили его с головой. Он еще не до конца понял этого парня, но почувствовал тоску и неприязнь, как если бы этот незнакомец ударил бы его без особой причины или нахамил бы его матери. Он вдруг стал презирать незнакомцу — будто бы была причина, нутром своим восставал против его существования. Сжатая боль вышла наружу, как расправленная пружина — и Юнги ударил его по лицу, без криков и предупреждения. — Что? — спросил парень. — Что?! — Приблизишься к Джису — и я душу из тебя выну, — сказал Юнги. — Говорить не буду. Просто уничтожу тебя. Сгною. Понял? Парень ахнул, стащив с лица капюшон — и Юнги поразился, насколько же красив был этот незнакомец, так же красив, как красива была Джису. Идеальные правильные почти античные черты, тонкий выразительный нос, глубокий взгляд, на дне которого плескалась жалость к самому себе. Юнги в душе сравнил даже внешность этого парня и свою собственную — удивительный контраст. Конечно, такой экземпляр бы больше подошел к женщине его мечты, и все же Юнги презирал этого парня, презирал и готов был лично его уничтожить, если бы тот попробовал бы только приблизиться к Джису. — Ты ее знаешь… — пробормотал парень. — Ты ее любишь… — воскликнул он, догадавшись. — Что ты ей сделал? — спросил Юнги. — Хотя нет. Я не хочу знать, иначе я убью тебя тут же. Но если ты снова придешь сюда и попробуешь навязать ей себя, я уничтожу тебя. — Ты прав, — с грустью сказал парень, счастливо улыбаясь. — Ты прав, я не должен приходить к ней теперь. Мне запретили это делать, но я все равно пришел. Хотя и знал, что она уехала. Хотя и знал, что ее тут нет. — Я предупредил — не приближайся к Джису, — еще раз сказал Юнги. — Если я увижу тебя рядом с ней, я больше не буду сдерживаться. Она не заслуживает боли. Она так долго шла к своему успеху, не мешай ей. — А если я люблю ее? — Люби на расстоянии, — вырвалось у него. — Но не причиняй ей боль. Если ты был рядом, наверняка, чувствовал ее доброту, видел ее свет. Она создана для любви и тепла, не для предательств. Не причиняй ей боли. Иначе я уничтожу тебя и весь твой мир. — Ты ее любишь? — спросил незнакомец. — Любишь же… Я вижу. Ее все любят. Любой, кто видит ее, испытывает к ней уважение и любовь. Это удивительно и верно. Она лучшее, что было у меня. Я сожалею, что не сберег ее. Но однажды я все равно буду говорить с ней, хочешь ты этого или нет. Однажды я приду к ней снова и… — Я предупредил, — сказал Юнги. Он смотрел на парня так холодно, что тот не выдержал — натянул капюшон, кивнул и скрылся. Его большая новая машина стояла за углом. — Прячется, — догадался Юнги. — Значит, фигура заметная. Все его знают. Пришел сюда стучать в ее дверь, но машину спрятал. Низкий и мелочный ублюдок. Я уничтожу его, если приблизится к ней. Он остался один на мокрой скамейке, глаза слезились не то от ветра, не то от жалости к этому парню, который уже никогда не сможет обрести свое счастье. Юнги было не все равно. Юнги не был равнодушен. Юнги только что осознал — Джису теперь одна и нуждается в помощи. И больше он не может стоять в стороне и наблюдать — не теперь. — Теперь я должен быть рядом с ней, — сказал он себе. — Это мое законное место, и я никому его не уступлю. Песня, которую он сегодня написал, любуясь чувствами Чонгука, обрела свое имя, и имя ей было «Джису». *** На острове у Джису началось то, чего она до безумия боялась и ждала — ее мутило от любых запахов и звуков, кружилась голова, пару раз она вообще была близка к тому, чтобы упасть в обморок, и только ее терпение и выдержка помогали ей держать себя в руках и не сорваться со съемок. Менеджеры беспокоились — но бледная и измученная жарой актриса дала множество чудесных кадров, на которых она выглядела изможденной страдалицей — и неожиданно именно ее кадры понравились публике и имели больший отклик. Даре, конечно же, сообщили, что ее подопечная больна, но она и Сын Хен не сумели удержаться от всеобщих восторгов — на бледной тоненькой Джису держался рейтинг будущей программы, а значит и деньги, и это было всего важнее. — Я пришлю тебе лекарств, — сказала она ей по телефону. — И пей побольше воды, чтобы не было обезвоживания. Пока это все. Съемки скоро окончатся, продержись еще немного. Джису, которая ждала от Онни совсем других слов, кивала и ждала, и терпела, и ждала — и все по-новому. Ей и в голову не приходило — она может заплакать, закричать, попроситься домой и отказаться от этих съемок, которые приносят ей и ее ребенку неприятности. Работа есть работа, а над Джису висел дамоклов меч — по приезду домой ее ждал тяжелый разговор с Сын Хеном, ей предстояло разорвать все связи и уйти на покой, смириться с этим или нет, пережить это или нет — она пока еще не знала. Она ничего не знала и не чувствовала. Хотела Джису только одного — она мечтала о том, как поскорее вернется в свою квартиру, примет ванну и выспится, а потом снова наговорит много ласковых слов своему ребенку, чтобы утешить и его, и себя. — Джи, — писал ей Мино, — Я сейчас на другом конце света, но, если бы мог, был бы рядом с тобой. Береги себя, высыпайся, много ешь и отдыхай. Не позволяй никому заронить в себе сомнения. Не позволяй никому обидеть тебя. Ты хороший человек, и у тебя все должно быть хорошо. Джису читала его теплые строчки, вспоминала песню, которую он написал для нее, плакала и пыталась понять, как ей жить дальше. И не находила решений. Все это время за ней отчетливо и верно следил Джунэ, замороченный на том, чтобы поскорее записать свое личное соло и услышать свой собственный голос. Он жаждал популярности и известности, и готов был дальше вестись на игры Зико — лишь бы его собственные песни обрели форму и смысл. — Джису-ши такая красивая, — шептал он Ханбину, как змей я райском саду. — Не видишь? Наверняка же, ты ее раньше замечал? Что между вами было? Вы общались? Ханбин нелепо кивал и качал головой, пытаясь оторваться от его расспросов — не зря ведь он лично выбрал Джунэ в группу, за его чудесный голос, способный утешить самого господа Бога, когда тот будет грустить. Но талант был дан человеку с жутким характером — Джунэ постоянно кричал и требовал к себе внимания, вредничал и тянул одеяло на себя, делал все так, как хотел сам, и никого никогда не слушал. Жуткий тип. И талантливый певец. Два в одном. Он проследил за Джису, когда та сбегала после съемок, чтобы умыться и пошел следом за ней твердым шагом, как раньше, когда они еще встречались. Открыл дверь — и Джису обернулась, виновато улыбаясь, она была бледной и пальцы у нее дрожали. — Джису-я, — спросил Ханбин коротко. — Ты что — беременна? — Нет, — вырвалось у нее, — С чего ты взял? — Не знаю, — пожал он плечами. — Моя нуна всегда сидела дома, когда вынашивала моих племянников. Один вид уличной еды будил в ней тошноту. Она презирала всех нас, потому что мы не могли разделить ее болезнь и спокойно обедали и ужинали. И она всегда старалась показать, что ничего страшного не произошло. Такая вот она, моя Нуна. Ты мне ее напоминаешь теперь. — Со мной все в порядке, — сказала Джису. — У меня вестибулярные проблемы. Это лечится. Но обострилось теперь, потому что я постоянно репетирую песни. Меня хотят сделать и певицей тоже. Она красиво и отчетливо врала, и сама не знала, зачем она это делает — все равно, когда она вернется, все будет ясно. — Хорошо тогда, — кивнул Ханбин. — Я никому не скажу об этом, прости за откровенность, просто беспокоюсь за тебя. Надеюсь, ты поправишься. Он говорил нескладно — всегда так говорил, когда волновался, и Джису вдруг вспомнила все хорошее, что было между ними, когда они встречались. Его неловкую заботу и переживания, его тоску и ревность, его большие сильные руки рядом с собой. Она по-своему любила этого человека, который залечил раны, оставленные Сокджином. И он же не смог сберечь ее от новой боли, значит дело было совсем не в нем. — Та девушка… — сказала Джису. — Ли Хай? Ты ее любишь? — Я сопровождаю ее везде и во всем, — уклончиво ответил Ханбин. — Она помогает группе. Она замечательная, и поет чудесно. — Ты не любишь ее… — вырвалось у Джису. — Используешь? — Как и она — меня, — кивнул Ханбин. — Только тебе и могу в этом признаться. По сути, все в мире используют друг друга. Она — меня, а я — ее. Это нормально. Она получила то, что хотела, а моя группа, наконец, дебютировала. — Твоя группа… — кивнула Джису. — Ты только о других и думаешь всегда, Бин-и. Спасибо тебе за заботу. Я скоро вернусь. Со мной все в порядке, честно. Я меньше всего хочу приносить беспокойство тебе и ребятам. Я мечтаю разделить с вами ваш восторг, а не испортить его. — Твое участие в нашем клипе сделало нас счастливыми, — вежливо сказал он. — Тебе спасибо. Он отошел к двери, а потом вдруг обернулся и посмотрел на нее — тоненькую и бледную, почти изможденную, обессиленную, и ему вдруг вспомнилось — мокрая осенняя улица, он, кричащий на Джису, тот парень, который отчаянно защищал ее, и ее собственные слезы. Они могли бы быть счастливы до сих пор. Они расстались из-за его ревности и зависти к ее успеху. И сердце его сжалось от стыда и боли. Он резко обернулся, подошел к ней и обнял ее — как раньше — единственный раз за долгое время. Просто прижал к груди, чтобы спрятать от целого мира и скрыть, а она тихо и благодарно прижалась к нему и притихла, тихая и еле заметная, маленькая девочка. Ким Ханбин за секунду сделал то, что должны были сделать родители Джису, Дженни, Дара, Сын Хен, Мино, возможно, целый мир — и Сехун, в первую очередь. Он подарил ей надежду и сказал — не словами — а сердцем, что любит ее и будет рядом. Они больше не встречались — но он ценил ее и был благодарен за то, что было. Они больше не встречались — но именно он сейчас думал о ней больше других. Она услышала это в его порыве — будь на его месте кто-то другой, это осталось бы вне страниц. — Спасибо, — пробормотала она. — Спасибо тебе. — Спасибо? — спросил он. — За что? — За все, — просто сказала она. — За то, что ты был и есть, и остаешься собой. Я горжусь тобой, Бин-и. Я всегда тобой гордилась. Именно такими они и остались в памяти друг друга. Именно такими их и застал Джунэ, когда вошел в уборную комнату. Он усмехнулся, притворно извинился и плотно закрыл за собой дверь. — Не беспокойся, — сказал он Ханбину, когда тот вышел за ним. — Я ничего не видел. Ничего, лидер.