Травы цветут

Айрин иногда слишком долго принимала решения, но зато редко когда изменяла им. Она сделала выбор сразу, как только поняла, чего стоят дружеские отношения в группе — теперь она не верила ни ангельскому голосу Венди, ни милой дружелюбной улыбке Сыльги. Каждый тут был за себя, несмотря на то, что пели они друг о друге и клялись в вечной дружбе на камеру. Она не доверяла девушкам — девушки не доверяли ей. Все честно. Господин Шивон упорно писал ей каждый день — желал доброго утра и оповещал о премьерах и новостях. Мирная добрая переписка, которая не приводила ни к чему, но Айрин прилежно отвечала на его письма и старалась вести себя вежливо — он был богат и влиятелен, он еще мог ей помочь. Так считала и Джой, которая однажды увидела, как он привез Айрин цветы. — Черт, этот парень довольно весомый, — поделилась она, несмотря на то, что они редко когда общались вне концертов и выступлений. — Он из знатной семьи, его отец директор крупного холдинга, а он уже зарекомендовал себя как известный актер и ведущий. — И что? — Айрин пожала плечами. — Я не его фанатка. — Но он богат… — ахнула Джой. — И протащит тебя на миллион кастингов. Ты же не будешь всю жизнь распевать песенки на сцене. Рано или поздно и тебе придет время искать себя. И тогда, вполне возможно, именно такой человек сможет помочь тебе найти новую работу. — Думаешь, мне стоит общаться с ним дальше? — Еще как стоит, — девушка лопалась от гордости — сама Айрин и задает ей столько вопросов. — Улыбнись ему парочку раз, оно того точно стоит. Так оно и вышло — Айрин стала стараться казаться ему не столь холодной, а он счастливо осыпал ее знаками внимания и сюрпризами. Цветы по утрам, приглашения, пакеты из дорогих бутиков — на зависть стаффу и на радость самой Айрин. Шивон оказался внимательным и аккуратным — он замечал все, что она носила и любила — и искренне старался угодить ей. Это трудно было не заметить. — Не давай повод, — буркнул однажды Минхо, когда ей снова принесли букет из тюльпанов, прямо в общежитие. — Какой повод? — Повод думать, что ты будешь способна на отношения с ним, — сказал он. — Иначе может повториться та ситуация. -Ты говоришь о том, как меня изнасиловали, да? — холодно спросила она. — Этот человек не похож на бывшего продюсера и… — Мужчины все сделаны одинаково, — пояснил Минхо. — Ты слишком красива, он не может просто пройти мимо. К тому же ты айдол, ты у всех на виду, тебя все хотят и любят и… — Я поняла, — Айрин кивнула. — Спасибо за беспокойство, но я плохо верю, что тебе не все равно. Пока общение с ним может принести мне пользу, разве это не благо? Он обещает мне протекцию, разве это плохо? — Не плохо, — Минхо справился с собой, чтобы не потерять лицо снова. — Но ты можешь попасться на отношениях, и тогда тебя начнут презирать его поклонницы. А некоторые посчитают тебя охотницей за его деньгами. — И пусть, — равнодушно сказала девушка, пожав плечами. — Это не мешает мне. Сыльги, Венди и Йери, которые присутствовали при этом разговоре, искренне сделали вид, что ничего не произошло — они болтали, не показывая виду. Только Йери внимательно следила за мимикой Айрин — эта холодная гордячка оказывается до сих пор ранена изнутри, хотя и старается виду не показать. — Это помешает группе, — мягко сказал Минхо. — Пожалуйста, подумай о том, что ты в группе. — Правда? — Айрин рассмеялась. — А группа думает когда-нибудь обо мне? Или вообще кто-нибудь на земле думает обо мне? Разве это так? Мы никому не нужны, кроме нас самих. Поэтому я собираюсь делать только то, что приносит мне удовольствие и пользу. В контракте не сказано, что мне нельзя принимать помощь человека с опытом и деньгами. Значит, этим я и займусь. — А как же тот парень? — вдруг спросила Венди. — Тот высокий красивый парень, который приходил к тебе? — Это я решу сама… — выдавила из себя Айрин. — Спасибо за ваше лже-беспокойство. Больше меня не обременяйте им. Напоминание о Сокджине отрезвило ее, вдохнуло в нее силу. Она вдруг словно очнулась — она ведь и не собиралась никогда использовать Шивона для своей выгоды, но спор с Минхо словно стукнул ее по рукам — почему она должна подстраиваться под целый мир, если целому миру она совсем неинтересна? — Не хочу думать об этом… — по-детски проносилось в ее голове. — Буду делать все так, как захочу сама. Имею право! Это моя жизнь! Могу и сделаю… И лишь, когда вечером Шивон снова написал ей что-то о погоде, она вдруг поймала себя на мысли — она стала такой же, как ее товарищи по группе, такой же, как сам Минхо — циничной и лживой. Айрин проплакала целую ночь, а на утро поместила номер Шивона в черный список — чтобы не было соблазна. Ну и еще, чтобы Сокджин на другом конце мира не чувствовал себя обманутым. Ей тогда искренне казалось, что она правильно поступает. *** К концу съемок Джису похудела на несколько килограмм и потеряла свою нежность, округлость, зато стала болезненно худой и угловатой, что до безумия нравилось дизайнерам и стаффу — теперь на ней любая одежда смотрелась особенно интересно. Если бы не вечный токсикоз, слабость и переживания, что о них с Ханбином шепчется столица, она бы могла порадоваться за свои перемены — но теперь, к сожалению, радоваться было нечему. Сехун написал ей лишь однажды — он напряженно спрашивал, правда ли то, что пишут — будто бы имел на это право. Писал ей и Мино, но от общения с ним ей почему-то становилось тяжелее, он ведь единственный кроме Дары знал истинную правду. Писала ей и Дженни — говорила об удивительной девушке с голосом Бога, и Джису еле сдерживалась от щемящей ревности к подруге. И изредка писал Джунмен — был корректен и аккуратен — и выдерживал дистанцию. — Умоляю тебя, — просила Дара. — Давай сходим к врачу и все решим. Этот ребенок только разрушит твою жизнь, скоро ты упустишь последний шанс избавиться от него, скоро… Она снова говорила одни и те же слова, ничего нового, красивого или правильного — и Джису рыдала, вслушиваясь в ее слова, а потом упорно убеждала своего ребенка — она его не бросит, она не причинит ему боль. Время, конечно, играло против нее, приближался заветный час — если она ничего не решит, ей придется все рассказать Сын Хену, и один бог знает, как тот отреагирует. — Джи, деточка… — говорила Дара. — Я встречу тебя в аэропорту обязательно. Прости, что меня так долго не было рядом. Я больше тебя не оставлю, теперь мы пройдем этот путь вместе и… Она хладнокровно и наивно верила в ее здравый смысл — поиграла в материнство и хватит, в конце концов, ей всего двадцать, куда уж тут. Джису кивала, заранее зная, что придется обмануть Дару, но рука ее твердо ложилась на незаметный еще живот. — Каким бы не был Сехун-и, какой бы не была я, я не брошу ребенка, — повторяла самой себе Джису. И верила в это. Когда Дара, наконец, привезла ее к дому, взяв с Джису слово на утро обязательно посетить врача — хотя бы просто провериться, Джису загадала про себя — что-то должно появиться в ее жизни, что-то, что поможет ей понять, права она или нет, что-то, что заставит ее потерять последние сомнения. Она загадала так не впервые — но впервые это было жизненно важным вопросом, впервые это было связано с ее будущим. Дара отдала чемоданы коридорному, Джису простилась с ней, договорившись встретиться на утро — в холле было пусто, Мино и его группа все еще на гастролях, целый мир вокруг них. А значит она проведет этот вечер в одиночестве, и никого теперь не будет рядом с ней, совсем никого. Она молча открыла дверь, подошла к лифту — и ее рука застыла в воздухе, так и не прикоснувшись к кнопке. Джису молчала, а на губах ее расцвела улыбка. Юнги сидел в кресле для посетителей — хмурый — обычная куртка, джинсы, шапка и маска. Но это был он без сомнений — увидев Джису, ему словно неловко стало, он кивнул, встал и подошел к ней. Все тот же оппа из старших классов. Все тот же друг, который спас ее однажды. — С приездом, — буркнул он. — Я тут просиживаю вторую неделю, меня портье еле запустил, пришлось паспорт ему оставить. — Сказал бы, что ты мой родственник, — непонятно почему вырвалось у нее. — Я бы так соврала, чтобы впустили. — Не подумал, — коротко сказал он. — Я рад, что больше не придется сидеть. Я купил картошку и бургеры. Может посидим немного где-нибудь… Поговорим о чем-нибудь. Я так давно хотел увидеть тебя и… Он тщательно подбирал слова, но правильные все равно сегодня были вне его понимания. Зато Джису была на его орбите — и Юнги старался не показать свой щенячий почти восторг от ее близости, предательскую идиотскую улыбку… — Поднимешься в гости? — счастливо спросила она. — Я так рада, что ты приехал, так рада… И теперь прятать свою радость было уже бессмысленно — великодушная Джису сделала это за них обоих. Юнги счастливо шел за ней по коридору, вдыхал запах ее духов и думал о том, что никогда раньше он не любил Джису так сильно как теперь, когда она впустила его в свою жизнь, несмотря на то, что он однажды покинул ее по собственному желанию. *** Они проговорили весь вечер и большую половину ночи — спасли положение коллекция ее декоративного чая и сваренный ею суп. Юнги рассказывал Джису о своей музыке — она-то точно выслушает и не будет перебивать, спрашивал ее мнения и проигрывал уже записанные кусочки. Джису хлопала в ладоши от восторга и долго хвалила его недюжинный талант. Она исцелила его сегодня. — Я никогда не представлял, что этот вечер так пройдет, — честно говорил он. — Даже и думать не мог. — Почему? — пожимала она плечами. — Мне казалось, мы с тобой всегда на одной волне. Даже когда другие против. — Это точно, — кивал он, смеясь. — А помнишь, как мы подрались с Джином из-за тебя? — Какой стыд, — шутила Джису. — Помнишь, как мы ездили в поход все вместе? — Помнишь, как учительница выгнала нас обоих? За то, что мы шумели и смеялись… — А моя онни думала, что мы пара… Так и сказала родителям! — Намджун тогда советовал мне не лезть в отношения! Советчик! — А я помню, что ты пообещал президентом стать… И работу мне обещал! Они шутили, шумно перебивали друг друга, воспоминания текли рекой — Джису сама касалась их с гордостью, Юнги гладил ладонью, как сердцем. Он ее любил — в этом не было сомнений. Любую ее любил, но больше всего подавленную и испуганную, невинную школьницу, первую из девушек, которая подарила ему надежду и сделала его счастливым. — Мы будем группой, — сказал Юнги, наконец. — Будет группа, коллектив, постараемся стать известными. Пока, конечно, рано говорить о дебюте и прочем, но у нас столько планов, Джису. Мы так хотим преуспеть. Надежда не отпускает, так хочется, чтобы все получилось, чтобы все вышло… Он говорил, отчаянно кивал, жестикулировал — а она улыбалась, чувствуя, как внутри тает неприятный металлический комок, оставленный пережитым, отчаянием Дары, холодом Ханбина, разговорами с его женщиной и прочим, прочим. Теперь Джису чувствовала себя исцеленной, словно открылось второе дыхание, словно у нее появилась надежда. Она была почти счастлива. Почти. Почти — потому что знала, что скоро все кончится. Потому что ее ребенок будет важнее любой дружбы. Потому что ее ребенок вернет ее в родной город и поменяет вектор ее координат. Она станет другой — болезненной и рыхлой, волнующейся только о прививках и кроватках, а у Юнги есть еще надежда открыть свой мир — возможно именно его музыка и спасет вечность. Джису кивала ему, но знала, что соврать уже не сможет — и не хочет врать. — Я скоро вернусь домой, — сказала она. — Наверное, уже в этом месяце. — Навестить родителей? — спросил он. — Похвально. — Нет, — покачала Джису головой. — Навсегда. Он так и застыл с чашкой чая у рта, долго всматривался в ее серьезные глаза и не мог понять, врет она сейчас или нет. — Почему? Из-за меня? — Из-за него, — сказала Джису, положив руку на свой живот, задумчиво и просто. — Я беременна, оппа. Так вышло. Незапланированная беременность. Но полностью моя. Он не поменялся в лице — ничего не сказал. Отпил чай и поставил чашку на место. Помолчал немного, собираясь с мыслями — вдруг она соврала или пошутила, или просто сошла с ума. — Ты серьезно? — спросил он. — Такими вещами ты шутить точно не будешь, я уверен. — Да, — кивнула она. — Лучше уж ты от меня это узнаешь, чем из газет. Я беременна. Я буду рожать. Мне придется взять перерыв или навсегда уйти из компании. Я еще не знаю, как все будет. И думать пока не хочу. — А где… — Юнги смутился, — Где его отец? Ну отец твоего ребенка? Он же должен быть. — Он не в лучшем положении сейчас… — Джису задумчиво посмотрела в окно. — Он ошибся, а я пока не могу его простить. Кроме того он айдол. У него большое будущее. Я не буду навязывать ему своего ребенка и себя. Не позволю никому. — То есть… — Юнги задумчиво посмотрел на Джису, на ее ладони. — Ты собираешься сама растить ребенка? Без помощи отца? Одна? — Именно, — грустно кивнула она. — Но это мое решение. Я не могу предать своего ребенка. Пусть даже его никто и не хочет. Мама и папа тоже пока не знают. Никто не знает — но я свое решение приняла. Я уеду к родителям. Я принесу ребенка в ту же квартиру, в которую впервые принесли и меня. — Нет, — сказал Юнги, вытирая тыльной стороной руки влажный лоб — вспомнил высокого рыдающего парня у дверей Джису. — Ты не права. Ты не должна уезжать домой. Ты должна остаться тут. В Сеуле ребенку будет лучше, тут хорошие школы и врачи. Он должен родиться и жить в столице — тогда у него будет шанс. Я понимаю, звучит странно, но пора думать о таком уже теперь. Он краснел и бледнел, пока говорил, но справился с собой хорошо — Джису не чувствовала себя оскорбленной или испуганной. Она, напротив, была счастлива теперь. Все у нее было хорошо. — И без отца тоже нельзя, — сказал Юнги, чуть помолчав. — У любого ребенка должны быть папа и мама. У тебя они были. И у меня тоже. Не отказывай ему в этом. Отец, возможно, и не самый важный человек — но он нужен. Отцовская забота согревает при любых обстоятельствах. Джису молчала — ресницы опущены в пол, пальцы дрожат. Если Юнги захочет поговорить об отце ее ребенка, говорить с ним больше она не сможет. Не получится просто. — Этот ребенок ничей, — мягко сказала она Юнги. — Он ничей. С этим и мне, и ему теперь жить и… — Он не ничей, — возмутился Юнги. — Он мой. Слышишь, Джису? Твой ребенок мой. Я буду помогать его растить. — Что? — пробормотала она, не слыша собственного голоса. — Что ты сказал? — То, что хочу быть отцом твоего ребенка… — хмуро сказал Юнги. — Всегда хотел стать отцом твоих детей, Джису. Что же… Ты поторопилась и начала без меня. Но я не остановлюсь. Я не позволю тебе растить ребенка без отца. Если ты примешь мою помощь, его отцом стану я. — Нет, — Джису покачала головой, торопливо и нервно, кровь прилила к лицу. — Я никогда не соглашусь, оппа. У тебя впереди своя жизнь, свои дети и жена, у тебя обязательно будет жена. А я же буду растить своего ребенка. Это мой крест. Я его мать. Я приняла решение родиться и воспитать ребенка. И никто никогда не переубедит меня в этом. Ты не должен нести ответственность за чужие ошибки, тебя не может никто заставить. — Я отец твоего ребенка, — твердо повторил Юнги, серьезно глядя ей в глаза. — Я это решил. Я буду его отцом, Джису, это мое право. Я буду рядом с тобой в этом решении. Возможно, это лучшее, что я смогу сделать для тебя, для вас обоих…